Разрывы и конвенции в отечественной культуре


Разрывы и конвенции в отечественной культуре 

Под ред. О.Л. Лейбовича; Центр культурологических исследований, Перм. гос. институт искусства и культуры. – Пермь, 2011. – 312 с.

 

По вопросам приобретения можно обращаться к Чащухину Александру Валерьевичу.

e-mail: alexandr-pstu@mail.ru 

Почтовый адрес: Центр культурологических исследований, кафедра культурологии, д. 18, ул. Газеты «Звезда», Пермь, 614000

 

Содержание:

  • Введение (О.Л. Лейбович, А.В. Чащухин)
  • Валерия Яковлева. Разрывы и конвенции в школьной среде в начале XX века
  • Михаил Змеев. Модернизация и медикализация: разрывы и конвенции в практиках аборта в России в начале XX в.
  • Андрей Бушмаков. Лысьвенские события 1914 года: антимодернизационный взрыв на микроуровне
  • Владислав Шабалин. «Как и полагалась жизнью района руководит Круглов...» (конфликты и конвенции в среде партийно-советской бюрократии 20-х гг.)
  • Александр Чащухин. Оборотни с указкой: культурные разрывы и конвенции в сталинской школе рубежа 1940-50-х.
  • Анна Кимерлинг. Разрывы и конвенции поздней сталинской эпохи
  • Ольга Смоляк. «Абажур», «аборт», «абрикос»: репрезентации советской повседневности в книгах по домоводству
  • Анна Суворова. Советское искусство как часть модернизационного процесса в СССР середины 1950-х-1970-х годов
  • Наталья Шушкова. Рабочие и фабриканты в новой России: case study одного завода
  • Ольга Андреева. Модернизационные разрывы в экономической культуре современной России
  • Константин Титов. Феодальный контракт как институциональная основа конвенции в постсоветской России
  • Юрий Вассерман. Модернизационный социокультурный континуальный синдром. Опыт конкретного социологического исследования
  • Заключение (О.Л. Лейбович)
  • Сведения об авторах

 

Введение

«Штирлиц выстрелил в Мюллера. Пуля отскочила. «Броневой», - подумал Штирлиц». Идея вызвать смех этим анекдотом у двадцатилетних вряд ли будет удачной. Юмор, как известно, историчен. Объяснения здесь не помогут, ибо анекдот в процессе «перевода» уже утратит свою суть. Не произошло главного - быстрого узнавания идиом и символов эпохи. Дистанция между «homo soveticus» и поколением «next» сейчас является очевидной. Читатель, умудренный преподавательским или родительским опытом, без труда может вспомнить случаи «смешного» или «вопиющего» незнания прошлого молодым поколением. Ответственность за невежество детей при этом принято возлагать на школу, телевизор или родителей. Злобный учитель, развратная телеведущая, высокомерный родитель становятся персонифицированными виновниками происходящего. Справедливости ради, нужно сказать, что представления «старших» о том, что они разбираются во вкусах и пристрастиях молодежи подчас очень наивны и напоминают суждения героини одного советского фильма: «У нас отличная молодежь! Я каждый день смотрю телевизор, и, поверьте мне, у нас отличная молодежь!».

Культурный разрыв между поколениями не является новым. Найдя отражение в литературе полтора столетия назад, сейчас он выглядит явлением почти вечным. Между тем, в современной России культурный раскол отнюдь не исчерпывается простой и привычной схемой старого и нового, отживающего свой век и современного. Одному из авторов этих строк довелось как-то общаться со студентом-заочником, который искренне считал, что торговля - дело грязное и нечестное, и слово спекуляция ему больше подходит. В качестве главного аргумента он приводил неопровержимый тезис: «Торгаши покупают дешевле, а продают дороже». Это суждение не вызвало бы удивления, если бы звучало из уст пенсионера, но ... студент появился на свет в 1974 -м. Советские представления о рынке продолжают жить в голове человека, чья экономически активная жизнь началась в то время, когда социалистический проект стал историей. Самое удивительное здесь то, что подобные противоречия наблюдаются в российском обществе столь часто, что их уже трудно считать нонсенсом. Не так давно американский советолог З.Бжезинский искренне удивлялся, когда узнал от одного из журналистов, что антиамериканизм в большей степени присущ не «детям холодной войны», а молодому поколению россиян. Следует признать, что культурный раскол в современном российском обществе - явление сложное, не укладывающееся в рамки межпоколенческого конфликта. Более, того, оказывается, крайне затруднительно соотнести социальную группу и определенные идеи, смыслы и ценности, которые соответствуют ее интересам. В среде российских бизнесменов можно обнаружить ностальгию по советскому прошлому и стыдливое избегание буржуазной самоидентификации. «Бюджетник» может оказаться убежденным демократом-рыночником. Казалось бы, культурные инновации могут замеряться успешностью освоения новых практик, например, использования Интернет. Между тем, достаточно беглого взгляда на блогосферу «для того, чтобы убедиться в обратном. Соседство научных суждений с архаичными мифами не удивляло бы, если принадлежало разным людям. Тексты постов одного автора могут содержать экспертную информацию о компьютерной технике и размышления об обществе в терминах теории заговора. Все это напоминает причудливое сочетание технических новинок и феодальных отношений в виртуальном пространстве таких киноэпопей как «Звездные войны» или «Дюна».

Изменения в языке при этом являются своеобразным маркером культурных разрывов. Интеракция может разворачиваться по правилам театра абсурда, когда два лица, используя одни и те же слова, употребляют их в различных значениях. К сожалению, в последнее время этого не избежал и научный язык, оперирующий терминами, которые при ближайшем рассмотрении оказываются мифологемами. Таково, к примеру, содержание слова «гуманитаризация», используемое для названия ежегодных сборников научных статей в Пермском государственном техническом университете[1].

Авторы этой книги оказались в похожей ситуации, воспользовавшись ныне распространенным словом «модернизация». В языке современного россиянина этот термин может применяться по отношению к технике или оборудованию. Все чаще это слово используется и в качестве политического лозунга, наделенного не столько содержательными, сколько магическими характеристиками. В этом случае «модернизация» легко меняется на «инновацию» и означает новую редакцию идеи научно-технического прогресса. В официальных речах представителей центральной и региональной власти «модернизация» «жонглируется» вперемежку с такими символами последнего времени как «Сколково», «нанотехнологии» или «энергосбережение». Несложно понять, что в тезаурусе многих россиян подобные слова сродни таким советским понятиям как «механизация», «мелиорация» или «ускорение». Насколько их произнесение было важным и правильным с точки зрения лояльности или карьеры, настолько и бессодержательным. Выполняя презентационную функцию, такие лозунги с легкостью приобретают черты мифологем и свойственную им алогичность и амбивалентность.

Авторы этой книги не претендуют на то, что их понимание слова является единственно верным. Они только используют термин в том значении, в котором оно полвека существует в научной традиции. Речь идет о большой теории, нашедшей применение в истории и социологии. Напомним, теория модернизации оформляется на Западе в 50-60-е гг. прошлого века. Свое современное содержание она получает в трудах Т.Парсонса, У.Ростоу, Р.Арона, А.Гершенкрона. Первоначальные фрагменты концепции модернизации касались, прежде всего, социальных конфликтов в обществе, переживающем смену экономических, политических и культурных структур[2]. В сравнительной характеристике этих структур и появились такие идеально-типические модели как «традиционное», «индустриальное» общество. Сложный, многомерный и универсальный процесс перехода от одного типа общества к другому и получил название модернизация. В кратком изложении этот процесс понимается как:

-                 переход от аграрного натурального хозяйства к рыночной капиталистической экономике, базирующейся на промышленности;

-                 переход от локальных, преимущественно сельских форм поселений к городскому образу жизни;

-                 переход от сословной социальной структуры к классовой, от приписываемых по рождению прав и привилегий к достигаемым статусам, которые определяются доходом и образованием; рост социальной мобильности;

-                 переход от авторитарных способов управления обществом к демократическим институтам власти и государства;

-                 переход от религиозной к рациональной ментальности.

Термины, связанные с этой концепцией ныне уже заняли место в школьном обществоведческом курсе. Распространение, впрочем, неизбежно приводит к редукции. Отличники бойко отвечают на вопросы ЕГЭ, отмечая признаки традиционного, индустриального и, конечно, постиндустриального общества. Эта последняя стадия модернизации в «лучших» традициях патриотического воспитания понимается если не как сложившаяся, то, как минимум неотвратимая и закономерная в недалеком будущем. В том виде, в котором зачастую преподается теория модернизации, мы вновь имеем дело со старыми знакомыми -замаскированными представлениями о прогрессе, имеющими скорее идеологическую, нежели научную направленность.

Между тем, концепция модернизации сформировалась во многом под влиянием кризиса эволюционистской идеи, оказавшейся не способной интерпретировать глубочайшие социальные и политические потрясения двух мировых войн. Как уже говорилось, парадигма фокусировала внимание исследователей вовсе не на желаемой цели «индустриального общества», а на конфликтах разных уровней, возникающих в процессе перехода. Изменения в хозяйственной жизни, формирование городского образа жизни, трансформация семьи и государственных институтов представляют собой далеко неполный перечень конфликтных процессов связанных с модернизацией.

Упомянутая концепция прошла сложный путь формирования, дезинтеграции, критического осмысления и на сегодняшний день не представляет собой единой теории[3]. Корректнее было бы говорить о множестве теорий модернизации, базирующихся на общих методологических основаниях. Это разнообразие моделей свидетельствует, впрочем, не о недостатке концепции, а о продуктивности. Парадигма в том значении, которое придавал этому слову Т.Кун, представляет собой не законченную картину мира, дающую ответы на все вопросы, а научный инструментарий. В этом смысле идея модернизации продолжает задавать вектор и формулировать проблематику исследований в различных отраслях научного знания.

Любая научная теория представляет собой абстракцию, продуктивность которой определяется возможностью применения в качестве инструмента анализа окружающего мира. Очевидно, что концепция модернизации помогает выявить и понять процессы глобального масштаба, такие как урбанизация, индустриализация или секуляризация. Сложность возникает тогда, когда необходимо исследовать частные и локальные сюжеты. Действительно, что инструментально дает нам теория модернизации при изучении, к примеру, волнений среди заводских рабочих или гимназистов начала XX века? Очевидно, что интерпретация событий путем простого подбора соответствующих процессов вряд ли будет продуктивной. Исследователь, применяющий большую теорию, рискует оказаться в положении пророка, заранее знающего правильные ответы. Подобный подход неизбежно ведет к вульгаризации теории. Приблизительно то же самое происходило в отечественном марксизме, когда обществоведы пытались на языке философских категорий истолковывать результаты выборов в Италии, или конфликты в восточной Африке. Интерпретировать проблемы советского общества в терминах марксистской диалектики считалось идеологически неправильным, сползанием к ревизионизму... Правда, можно было объяснять проблемы трудовой дисциплины на конкретном предприятии в контексте извечного конфликта между старым и новым. Старое означало пережитки капитализма в сознании некоторых людей; новое -коммунистические идеалы. Эвристические возможности подобных спекуляций приближались к нулевой величине. То же самое может произойти и с теорией модернизации, если применять ее как инструмент для анализа конкретных событий. Она способна выстроить теоретические рамки, оснастить исследователя понятийным аппаратом, что называется, задать фон для интерпретации событий, но не может объяснить причины и механизм развития событий в конкретном месте.

Сказанное не означает,  что теория модернизации актуальна только в глобальных социально-философских обобщениях. Указанная проблема обычно решается построением теоретической модели «среднего уровня». Вероятно, не будет преувеличением сказать, что любой историк или социолог, использующий понятие «модернизации» разрабатывает подобную модель. В зависимости от тематики и авторских предпочтений это может быть модель города, патернализма, культурных инноваций и т.д. и т.п. Эти модели, обычно, органично укладываются в концепцию модернизации, но предназначены для постановки и решения более локальных исследовательских проблем.

Модель, которая легла в основу этой книги получила условное название «культурные разрывы и конвенции». Ее появление - результат продолжительных дискуссий и обсуждений, которые авторский коллектив вел на протяжении нескольких месяцев в рамках ежегодного методологического семинара. Можно сказать, что данная модель базируется на такой базовой категории теории модернизации, как социальный конфликт. Это понятие имеет множество дефиниций. Для разработанной нами модели наиболее близким можно считать определение Р.Дарендорфа, понимавшим под социальным конфликтом «всяческие структурно порожденные отношения противоречия между нормами и ожиданиями, институциями и группами»[4]. Это достаточно широкая дефиниция, позволяющая сфокусировать внимание на культурной компоненте социального конфликта, иначе говоря, на тех культурных противоречиях, обуславливающих расхождение - вплоть до антагонизма - социальных позиций в определенных ситуациях. Дело не  только в противоположности интересов, обусловленных экономическими или политическими условия бытования социальных  групп, но и принципиально разным прочтением ситуации, детерминированным ранее сложившимися структурами языка, ценностными ориентациями, системой норм. Применительно к модернизирующемуся обществу это более чем актуально. Историк \ может обнаружить отдельные проявления подобных конфликтов и культурных разрывов и в традиционном обществе, как правило, имеющих конфессиональное измерение. Между тем, именно в эпоху модернизации подобные явления становятся не единичными исключениями из правил, а общей тенденцией. В отличие от «застывшей» архаики или традиции мы имеем дело с обществом, пришедшим в движение, причем по разным азимутам и с разными скоростями. Один из анекдотов советской эпохи: Некоторое Радио спрашивают:

-   Почему в магазинах нет мяса?

Некоторое Радио отвечает:

-   Мы семимильными шагами идем к коммунизму, а скот за нами не поспевает.

Городской фольклор, так же как в более раннюю эпоху деревенская частушка фиксировал возникавшие напряженности - в данном случае на рынке потребления, но не только. В афористичной форме он улавливал содержание противоречий, не замечаемых официальной наукой. И противоречия эти касались, в том числе, и культурных ориентиров.

Раскололась некогда единая для всех картина мира, предметы и практики утратили общий смысл. Попытаемся дать рабочее определение культурному разрыву, не претендуя ни на строгость, ни на завершённость. Культурный разрыв - это рассогласованность представлений индивидов о мире и о смыслах, которыми наполняется практическая деятельность, влекущая за собой взаимное непонимание, подозрения, утрату общего языка и поведенческих норм между социокультурными группами. Культурный разрыв предполагает непредсказуемость социальных реакций на групповом и индивидуальном уровне.

Можно предположить, что существуют ситуации, когда культурные разрывы не сопровождаются социальным конфликтом. Это происходит в том случае, когда имеет место ситуация замыкания в себе, «окукливания» социокультурных групп, препятствующая обмену деятельностями, например, между элитами, с одной стороны, и общественными низами, с другой, или между людьми бизнеса и гуманитарной интеллигенции.

Отсутствие конфликта здесь будет возможно только в том случае, если между группами наблюдается значительная дистанция, маркированная видимой и непроходимой границей. Между тем, для историка, социолога или антрополога культурный разрыв заметен в ситуации социального конфликта. Именно в нем стороны начинают артикулировать и подвергать рефлексии свои убеждения и представления о мире. В этой связи анализ событий становится не самоцелью. Рассмотрение причин, механизма развертывания и выхода из конфликта становятся важны постольку, поскольку позволяют обнаружить культурные разрывы, точки социального напряжения и противоречий.

Подобное рассмотрение модернизации сквозь призму культуры имеет еще одно преимущество. Культура является тем компонентом, который, обладая универсальными характеристиками, проявляется в деятельности и паттернах конкретных индивидов. Иными словами, через анализ культуры оказывается возможным провести конкретное исследование (социологическое или историческое), не отбрасывая при этом рамочную структуру концепции модернизации.

Обнаружение культурных разрывов не является в данной модели конечной целью исследования. Решение одной проблемы неизбежно ведет к постановке другой. Вслед за классиками социологии, мы вправе задать вопрос: «Как возможно общество?» или «Как возможен социальный порядок?». Вспоминая эти фразы, мы никоим образом не пытаемся реанимировать такое понятие как «система» в ее классическом варианте. Речь в данном случае идет о другом. Как возможно взаимодействие индивидов, оперирующих разными смыслами в своей практической деятельности? Как возможно пусть и конфликтное, но сосуществование людей, ориентирующихся на разные ценности. Очевидно, что это каким-то образом происходит. В противном случае мы бы имели ситуацию близкую к состоянию «bellum omnium contra omnes». Для того чтобы обозначить этот особый тип социальных связей нами используется термин «конвенция». Знающий человек с легкостью обнаружит множество предшественников этого понятия в философской и социологической традиции: «общественный договор» Т.Гоббса или Ж.Ж Руссо или «солидарность» Э.Дюркгейма. Между тем, применение понятия «конвенция» не обладает статусом категории, рассматривающей глобальные общественные процессы. Ее применение «конкретнее», инструментально отвечает решению более локальных проблем. Под конвенцией понимаются слабые ситуативно-предметные социальные связи, возникающие между носителями различных культурных кодов.

Конвенции крайне редко принимают вид правовых норм, далеко не всегда они являются и предметом открытого публичного дискурса. Между тем, конвенции реальны в силу того, что признаются участниками, влияют на организацию практик, способны формировать паттерны и нормы. Функционально они предлагают индивидам особый тип договора, ослабляющего напряжение конфликта. В поле этого договора могут возникать паттерны, с помощью которых возможно ситуативно-предметное взаимодействие разорванного по культурным основаниям общества. В качестве примера можно привести дискурс российского общества о Великой Отечественной войне. При всем расхождении в оценках прошлого, причинах и способах достижения победы можно обнаружить своеобразную конвенцию «о фронтовиках» и о войне как великой трагедии. В рамках этой конвенции, имеющей форму исторической памяти, оказывается возможным взаимодействие (хотя бы раз в году - 9 мая) людей, исповедующих противоположные политические убеждения, представителей различных поколений и социальных страт.

Применение любой категории не может быть всеобъемлющим. В этой связи, полезно очертить границы применения категории «конвенция». Представляется, что о «конвенции» нельзя говорить в том случае, если индивиды, даже будучи участниками конфликта, обращаются к одной культурной модели и интерпретируют свои поступки на основе единого смыслового поля. Вряд ли к теме конвенций может относиться спор между членами Политбюро 1970-х или решение богословского диспута, стороны которого апеллируют к общему священному первоисточнику. Идею конвенций следует отделять и от модели «рынка», где действуют свободные атомизированные индивиды, заключающие между собой основанные на эгоистических потребностях компромиссные соглашения. Использование этой схемы вступило бы в противоречие с нормами, которые способна порождать та или иная конвенция. Модель конвенций далека и от редуцированных учебниками идей классической социологии, в «системе» которой ценности «отливаются» в нормы, а последние становятся образцом для организации практик. Очевидно, что в этом случае конвенции становятся вариантом девиации и дисфункции.

Связанные конвенцией индивиды могут по-разному интерпретируют одни и те же символы и социальные факты, но в силу внешних по отношению к ним причин, вынуждены взаимодействовать друг с другом. Таким образом, складывание любой конвенции подразумевает наличие вполне определенной проблемной ситуации. Можно сказать, что этот тип социальной связи возникает в культурно расколотом обществе в условиях возникновения реальной или воображаемой (а значит реальной) проблемы.

Структурно эта книга представлена двумя блоками, один из которых представляет собой ретроспективный взгляд, а другой - анализ современного состояния российского общества. При всем различии сюжетов и авторских предпочтений их объединяет одно -представленные тексты рассматривают модернизационные процессы сквозь призму указанной выше модели культурных разрывов и конвенций.

Первые три главы посвящены возникавшим культурным разрывам и заключаемым конвенциям в российском обществе начала XX века. Валерия Яковлева обращается к теме дореволюционной гимназии. На примере этого института она демонстрирует культурные разрывы в сообществе провинциального города, выявляет рассогласованность официально предписанных норм и сложившихся неформальных практик среди гимназистов и преподавателей. Михаил Змеев во второй главе обращает внимание на проблему медикализации модернизирующегося общества. На примере представлений о семье и репродуктивном поведении автор демонстрирует культурные разрывы в представлениях различных социальных групп и обнаруживает негласные конвенции, сложившиеся в профессиональном сообществе врачей по поводу практики абортов. Такая традиционная для отечественной (советской) историографии тема как рабочие волнения приобретает совершенно новое прочтение в тексте Андрея Бушмакова(третья глава). В локальных событиях на одном из заводов преломляются культурные разрывы, вызванные модернизационными процессами. Глубина культурного раскола, отсутствие паттернов индустриальной культуры препятствовало заключению конвенции между рабочими и представителями заводской и губернской администрации. Последующие главы посвящены различным периодам советской истории. К послереволюционной эпохе 1920-х обращается в четвертой главе Владислав Шабалин. Рассматривая партийно-советскую номенклатуру районного уровня, он обнаруживает существование клановых отношений. Заключаемые на местах конвенции между представителями власти функционировали параллельно и часто вопреки официальным партийным нормам. Тему региональной номенклатуры, но уже послевоенного времени продолжает в шестой главе Анна Кимерлинг. За  внешней «монолитностью» позднего сталинизма предстает общество, разорванное по культурным основаниям. В условиях апогея сталинской эпохи автор обнаруживают практики и конвенции, направленные на самосохранение представителей местной власти во время политических кампаний центра. Тот же период затрагивает в пятой главе Александр Чащухин. Обращаясь к теме школьных конфликтов, он обнаруживает противоречия между официальной культурой и образовательными практиками. Монолитный снаружи школьный мир предстает сложным и противоречивым напластованием различного происхождения паттернов. Исторической ретроспекции эпохи «оттепели» и позднесоветского периода посвящены исследования Ольги Смоляк (седьмая глава) и Анны Суворой (восьмая глава). В фокусе исследования Ольги Смоляк находится процесс конструирования повседневности советского человека. Основываясь на широко распространенных книгах о домоводстве, автор выявляет культурные разрывы между городскими и сельскими, индустриальными и традиционными представлениями об организации семейного быта. Сюжеты Анны Суворовой связаны с творческой интеллигенцией. Анализ искусствоведческого, архивного материала и мемуарной литературы выявляет различные аспекты новых культурных разрывов, проявившихся в процессе десталинизации.

Последующие статьи, затрагивая вопросы генезиса культурных разрывов и конвенций, фокусируют основное внимание на современной ситуации в России. Наталья Шушкова в девятой главе, рассматривает социокультурные разрывы в пространстве российского предприятия. Применение исследовательской модели обнаруживает отношения, которые не сводятся к экономической ситуации, а являются следствием динамики социальной системы. Предприятие предстает ареной рассогласованных представлений и практик со стороны рабочих, менеджеров и владельцев завода. Разломам в экономической культуре россиян и сложному формированию индустриальных ценностей посвящен текст Ольги Андреевой (10 глава). Автор рассматривает противоречивые представления и экономические практики, являющие собой причудливое сочетание индустриальных и традиционных образцов экономического поведения в повседневной жизни и организации бизнеса. Константин Титов в одиннадцатой главе аргументирует продуктивность и эвристичность концепции феодализма для понимания ситуации в современной России. Взаимоотношения власти   и   бизнеса,   организация   предпринимательской деятельности представляют собой явные или скрытые конвенции, заключаемые по схеме феодального контракта. В двенадцатой главе Юрием Вассерманом делается попытка эмпирического измерения уровня модернизации культуры методами конкретного социологического исследования, выделения полярных групп по уровням модернизации культуры и изучения различий социальных и психологических показателей, связанных с выявленной социокультурной дифференциацией.

 

Олег Лейбович, Александр Чащухин

 



[1] См. Лосева М.А. Мифологические основания современного отечественного образования / Понять образование... Исторические, социологические, антропологические очерки современного образования в России. - Пермь: изд-во Перм. гос. техн. ун-та, 2009. С. 120-155.

[2] См. Alexander G.C. 12 Lectures. Sociological Theory Since World War II. – N.Y., 1987. P. 70

[3] Так, И.В.Побережников, проводя краткий исторический обзор теории модернизации, выделяет четыре этапа этого процесса, упоминая при этом более двух десятков имен ученых, которые стали авторами различных моделей, связанных с данной концепцией. См.: Побережников И.В. Переход от традиционного к индустриальному обществу: теоретико-методологические проблемы модернизации. - М.: РОССПЭН, 2006. С.68-114.

[4] Дарендорф Р. Тропы из утопии, М. 2003. С. 371.