Международная конференция«История детства как предмет исследования: наследие Ф.Арьеса в Европе и России». Общий обзор

М.В.Тендрякова,
К.и.н.,
С.н.с. Центра азиатских и тихоокеанских
исследований ИЭА РАН;
доцент Учебно-научного Центра социальной
антропологии РГГУ.

(Пленарное заседание; Секция 1а. История детства в России и Европе: наследие и перспективы; Секция 2. Возрасты детства и традиции воспитания. Этология и этнология детства; Секция 3. Образы детства в искусстве и литературе).

А.Ю. Рожков
Д. и. н.
профессор Краснодарского государственного университета культуры и искусств.

(Секция 1б. История Советского детства: опыт и перспективы исследования)

Публикация А.Ю. Рожкова о конференции 

Международная конференция«История детства как предмет исследования: наследие Ф.Арьеса в Европе и России»
Общий обзор

1-2 октября в РГГУ состоялась международная конференция «История детства как предмет исследования: наследие Ф.Арьеса в Европе и России». Организаторами конференции выступили Российский государственный гуманитарный университет совместно с Российской академией образования, Франко-российским центром гуманитарных и общественных наук и Российским гуманитарным научным фондом.

Конференция  открылась Пленарным заседанием и продолжила свою работу в четырех секциях: «История детства в России и Европе: наследие и перспективы», «История советского детства: опыт и перспективы исследования», «Возрасты детства и традиции воспитания. Этология и этнология детства», «Образы детства в искусстве и литературе».

Интерес к миру детства имеет свою долгую и непростую историю. На рубеже XIX – XX вв. существовало самостоятельное направление -  «Педология», - «наука о целостном развитии ребенка», которую интересовало все, от физического развития и детских болезней, до детского творчества. Именно в кругу педологов в 20-е гг появилось название нового направления - child studies. Педологами называли себя классики отечественной психологии Л.Выготский, П.Блонский, М.Басов. Но в 30-е годы это направление подверглось резкой критике. В нашей стране педология была признана «псевдонаукой», и ее постигла участь генетики и кибернетики. В 1936 г. постановлением ЦК ВКП(б) педология была ликвидирована как научная дисциплина, а все наработанное педологами было фактически разгромлено. Развитие ребенка снова стало изучаться отдельно биологией, отдельно педагогикой, отдельно психологией. В отечественной науке междисциплинарные исследования детства перестали ассоциироваться с репрессированной наукой только в последней четверти ХХ века. Тогда в 80-е годы вышел ряд этнографических и социально-психологических сборников и монографий, посвященных взрослению в разных культурах и детству как особой субкультуре. В 1999 г. была переведена на русский язык и вышла в свет знаменитая книга Ф.Ариеса «Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке», которая в далекие 1960-е гг дала импульс для появления самостоятельного направления в западноевропейской медиевистике, изучающего эволюцию представлений о детстве и образы детства в различные исторические периоды. В последние годы интерес к «детской тематике» набирает силу. Child studies, некогда бывшие уделом «чистой» науки, сейчас все более востребуются для решения тех новых проблем, с которыми сталкивается наше общество.
С февраля 2007 г на базе РГГУ работает международный семинар «Культура детства: нормы, ценности, практики». Конференция «История детства как предмет исследования: наследие Ф.Арьеса в Европе и России» проводилась в русле этого семинара, и главной ее целью было осмысление научного наследия, доставшегося нам от предыдущих десятилетий, а также представление отечественных и зарубежных исследований детства  как единого научного направления.

Пленарное заседание конференции открыл член-корреспондент РАО, главный научный сотрудник Института теории и истории педагогики Российской академии образования, один из руководителей семинара «Культура детства: нормы, ценности, практики» В.Г. Безрогов, он приветствовал участников конференции и рассказал о ее программе и запланированных мероприятиях.
Далее было предоставлено слово директору Франко-русского центра гуманитарных и социальных наук Жану Радвани, который отметил актуальность обсуждаемой темы, пожелал участникам плодотворной работы, а также напомнил, что Франко-русский центр уже проводил мероприятия совместно с РГГУ,

Директор Издательства НЛО И.Д. Прохорова рассказала, что к изучению вопросов истории и культуры детства ее привел кризис современной русскоязычной детской и подростковой литературы. Она выразила уверенность, что в ходе конструктивного диалога на конференции возникнут новые интересные идеи, связанные с детством.

Научная часть пленарного заседания открылась докладом И.С. Кона (ИЭА, Москва) «От истории детства к истории девочек и мальчиков (гендерные аспекты в осмыслении наследия Ф.Арьеса)». И.С.Кон рассказал о признании монографии Ф.Арьеса  российскими медиевистами в 70-е гг; о влиянии идей Ф.Арьеса на широкий спектр междисциплинарных  исследований, таких как историческая демография, историческая социология, история семьи, психология родительства, история сексуальности, антропология возраста, кросс-культурные исследования детства. И.С.Кон подчеркнул, что Арьес впервые конкретно показал, что детство — не просто естественная и универсальная фаза человеческого развития, а понятие, имеющее сложное, неодинаковое содержание в разные эпохи. Отдавая должное Ф.Ариесу, И.С.Кон  рассказал о новейших подходах к исследованиям детства: если до сих пор ученые смотрели на детство глазами взрослых, то теперь они хотят перевернуть угол зрения, рассмотреть взрослый мир сквозь призму детского восприятия; мир детства рассматривается не столько как продукт социализации со стороны взрослых, сколько как своеобразная субкультура со своим собственным языком, структурой, функциями и даже традициями; одним из главных достижений конца 1980-х- 1990-х годов стало рождение социологии детства (вместо привычной «психологизации»), которая ставит  в центр  социально-экономические, демографические и политические проблемы (доля получаемого детьми общественного продукта, правовой статус детей, отношения между государством, родителями и детьми). Наконец, было сказано о появлении гендерной истории детства, в которой говорится не о детях вообще, а о «двух  культурах  детства» и особенностях социализации мальчиков и девочек, а также появлении boyhood studies, направления, заявившего о себе как об  автоном­ной предметной области в начале ХХ1 столетия.
Как апология истории детства прозвучали слова И.С.Кона: «Людям, не знающим ни истории детства, ни современной психологии развития,  исторические перемены часто кажутся катастрофическими, а единственным средством преодоления социально-педагогических трудностей представляется возврат к идеализированному, по сути дела – воображаемому прошлому, будь то детоцентризм,  отцовская вертикаль власти или жесткая гендерная сегрегация обучения и воспитания. Так что даже  сугубо академическая история детства может иметь важный социально-политический смысл».

 М.К. Любарт (ИЭА, Москва) посвятила свой доклад теме «Историко-этнологическое изучение детства во французской науке: до и после Ф. Арьеса». Она показала прямую связь между спадом рождаемости во Франции в конце 18 в и на протяжении всего 19 в и появлением нарастающего интереса к детям и детству. Первыми об тяжелых условиях жизни детей заговорили священники. Вслед за ними «детская тема» привлекла внимание публицистов, демографов, юристов. Во второй половине XIX — начале ХХ в. дети были “замечены” этнографами и этнологами Франции, которых, среди других сторон уходящей старины заинтересовали традиции и ритуалы, связанные с рождением, уходом за детьми, детский фольклор и игры. Этот этап повышенного общественного (а также семейного и научного) интереса к детям, названный Арьесом «детоцентризмом», продолжался, по его мнению, до последней трети ХХ в. Творчество самого Арьеса пришлось на самый яркий и заключительный момент этого периода. У истории детства не было «периода детства» и первых беспомощных шагов, работа Арьеса, с которого начинается серьезный отсчет темы детства во французской науке — это уже зрелое исследование. У истоков его стоит опыт школы Анналов с ее пристальным вниманием к миру повседневности, семье и частной жизни. М.К.Любарт остановилась на том, сколь плодотворны для науки оказались критика и дискуссии с Арьесом: расширение хронологических рамок исследований детства; смещение акцента с «высокой» культуры на народную; исследование феномена родительства и эволюции материнских чувств; расширение источниковедческой базы и включение в диалог о детстве филологов, философов, этнологов. Все это привело к появлению новых интересных работ и направлений: «антропология школы»; использование медицинских и педагогических  знаний в традиционном быту и формирование концепции детского тела;  изучение проблемного и маргинального детства; отдельным комплексным направлением стало изучение детского законодательства и защита прав ребенка.

Колин Хейвуд (Ноттингемский университет, Великобритания) в своем докладе «Филипп Арьес и историк современной Франции» представил современное прочтение классического труда Ф.Арьеса. Критические замечания в адрес Арьеса (сомнения в том, что средневековье видело в ребенке «маленького взрослого»; что «открытие» детства  и его концептуализация происходят, начиная с 16 в., тогда как многие материалы, незатронутые Арьесом, свидетельствуют об особом отношении к ребенку в более ранние времена;  сведение основных причин изменения отношения к детям к усилиям моралистов и просветителей) – никак не меняет сути, что 50 лет спустя в 21 веке для нового поколения историков, социологов, психологов, работа Арьеса по-прежнему остается отправной точкой для их собственных изысканий. К.Хейвуд отмечает основные направления в исследованиях детства, которые были заложены Арьесом: была пробита брешь в привычном представлении об универсальности детства и его природной сущности и выдвинут тезис, что детство это социальный конструкт, изменяющийся от эпохи к эпохе; было введено понятие долгого детства, в котором есть время на школьное обучение и на игру; но это долгое детство за стенами учебных заведений обернулось утратой детской вольницы и системой детских наказаний, а также отдалением детей от взрослых. Дети все время проводят в своей среде, на своем «острове», и тогда уже в наше время возникает вопрос, адекватно ли готовит такое детство к будущей взрослой жизни?  И к тому же, замечает К.Хейвуд, долгое детство, в течение нескольких веков было уделом только мальчиков из среды «просвещенной буржуазии», и очень медленно распространялось на остальные слои общества. «Короткое» детство, когда неформальное обучение профессиям происходит по ходу дела, среди простого народа было и19 в., а кое-где сохраняется и по сей день. Вторая часть выступления была посвящена новым подходам и новым ракурсам в исследованиях детства, открывающимся, в последние годы: влияние индустриальной революции на изменение института семьи и содержания детства (размеры семьи уменьшаются, экономическая активность выносится за пределы семьи, возрастает роль матери, ослабевают патриархальные устои, ребенок воспринимается как объект заботы и внимания, существенно снижается детская смертность); старая история детства смотрела на детей «сверху вниз» и исследовала не столько самих детей, сколько взрослые представление о них,  новая история детства видит в детях активное начало и пытается предоставить слово самим  детям, последнее становится возможным благодаря введению в оборот принципиально нового круга источников, эго-документов - детских писем, дневников, воспоминаний;  наконец, изменяется сам образ ребенка, он уже не воспринимается исключительно как невинное существо (как это было у моралистов и просветителей), в расчет принимается и детская сексуальность, и ангажированность детей взрослыми темами, благодаря кино, радио, телевидению, и все это дает более полное представление о детях, чем раньше.

Рудольф Деккер (Роттердам, Университет Эразма) в своем выступлении сравнивает историческую судьбу двух авторов, которые внесли большой вклад в исследования детства - «Ян Хендрик ван ден Берг и Филипп Арьес: два первопроходца в области истории детства (Jan Hendrik van den Berg and Philippe Aries: two original writers on the history of childhood)».Французский историк Ф.Арьес до сих пор широко известен, его подход и его идеи  по-прежнему остаются в центре внимания научных дискуссий. Голландский врач-психиатр Ян Хендрик ван ден Берг, напротив, почти забыт, хотя в свое время он был не менее известен, чем Ф.Арьес, и выдвинутые им тезисы столь же горячо обсуждались. Его размышления об «изобретении» детства, а особенно подросткового возраста были представлены в его книге «Метаблетика» (1956) и во многом ход его мысли был аналогичен изысканиям Арьеса. У ван ден Берга и Арьеса много общего, в том числе их простое социальное происхождение, изначально скептическое отношение к ним в научных кругах, их консервативные политические взгляды. Ван ден Берг (род. в 1914) к тому же не был профессиональным историком, он начинал свою карьеру как судовой врач, позже стал профессором психологии в Университете в Лейдене. В своих поздних публикациях он никогда больше не возвращался к теме детства. Постепенно его популярность сошла на нет, и роль, которую он сыграл в становлении истории детства, забылась. Р.Деккер связывает это с его откровенно реакционными убеждениями и поддержкой режима Апартеида в Южной Африке. Тем не менее, как считает Р.Деккер, его вклад в науку должен быть оценен независимо от его политических  позиций.

Доклад О.Е. Кошелевой (ИТИП РАО, Москва) «Филипп Арьес в контексте российских исследований по истории детства» - это, прежде всего непростая история знакомства советских и российских читателей с выдающимся трудом французского автора. В Советской России "детство" не воспринималось как возможный предмет исторического исследования: «Детство здесь было накрепко связано с категорией будущего, но никак не прошлого». Тем не менее, еще во времена застоя, в 1977 г. в  сборнике «Философия и методология истории» была опубликована в русском переводе глава из книги Ф.Арьеса «Возрасты жизни». В 1980 г. в реферативном сборнике ИВИ  Ю.Л. Бессмертный поместил подробный обзор книги Арьеса. Вплоть до 1999 г, когда 40 лет спустя книга Ф.Арьеса была переведена на русский и опубликована, история детства была достоянием узкого круга исследователей. Отечественные историки оказались вне международной дискуссии, разгоревшейся вокруг труда Арьеса, яростной критики и новых изысканий и в итоге вне становления новой исторической субдисциплины. О.Е.Кошелева убеждена, что и по сей день  «в России не существует истории детства». Те исследования детства, что все же есть, относятся в основном к этнографии или к психологии. Но все-таки происходящее «внушает  умеренный оптимизм»: почти 10 лет с 1996 г в УРАО шла работа по созданию архива воспоминаний о детстве, включавшая и сбор интервью, и письменные воспоминаний людей разных поколений. Все больше внимания привлекает к себе советское детство (см. А. Сальникова «Российское детство в ХХ веке: история, теория и практика исследования». М., 2007).  Появилось и множество статей, и главы в книгах, и, что особо отметила О.Е.Кошелева, в РГГУ создан семинар «Культура детства: нормы, ценности, практики», который объединяет вокруг себя людей, интересующихся данной тематикой.

В.Г.Безрогов, рассказывая о «Проекте «История русского ребенка» Николая Рыбникова» - сделал акцент на том, что, не смотря на все идеологические препоны, интеллектуальная история науки интернациональна. Триумфальное шествие книги Ф.Арьеса в 60-х гг было возможно только потому, что в разных странах происходили, хотя и по-разному и с разной скоростью, но аналогичные процессы, приводящие к пониманию историчности детства. Предшественником отечественной истории детства В.Г.Безрогов видит Н.А.Рыбникова (1880-1961), работавшего с конца 30-х гг над созданием Проекта «История русского ребенка» в Психологическом институте. Основной тезис Н.А.Рыбникова: дети разных исторических эпох имеют существенные различия в личностном развитии. Его психологический подход к «динамике психического облика русского ребенка» скорее был ближе к Яну Хендрику ван ден Бергу, чем к Ф.Арьесу. Задачи проекта Н.А.Рыбников видел в изучении становления различных аспектов мировоззрения и социальных представлений у детей и юношества в деревне и городе; в изучении детской речи, в показе динамики психологического облика русского ребенка за последние два столетия и взаимоотношений между поколениями. Исследователь наметил десять типов источников «для характеристики различных поколений детей», особенно выделяя среди них  «человеческие документы», автобиографии и дневники. Интересно заметить, что в начале 1950х гг. историк Жак Прессер впервые вводит в мировой научный словарь термин «эго-документ». Во  второй половине 40-х гг в рамках проекта начался сбор  «школьных документов» и «опросов» детей и взрослых об их детстве, но ни «case studies» школьных учреждений, ни расспросы людей в этот период не могли приветствоваться ни властью, ни самими гражданами СССР. Начатый во время войны сбор воспоминаний детей о военных перипетиях был прекращен еще до наступления Победы и в дальнейшем не возобновлялся. А сам Проект «История русского ребенка» Николая Рыбникова так и не был реализован.

Катарина Кухер (Тюбинген) «Детство в России XIX века: Концепции и подходы» рассказала о возрастающем в последние годы интересе к теме российского детства. Свидетельством тому рост публикаций, появление научного интернет-форума «Культура детства» (РГГУ), а также соответствующие доклады в рамках ежегодных конференций Американской Ассоциации по Развитию Славянских Наук (ААРСН, AAASS). Однако внимание ученых, как внутри страны, так и за рубежом, привлекает в первую очередь советское детство, в то время как XIX век гораздо реже становится предметом исследования (последние работы в этой области принадлежат Катрионе Келли и Алле Сальниковой). К.Кухер удивляет эта диспропорция, поскольку XIX век считается решающим периодом для понимания детства. В России, стране, где в XIX – начале ХХ века происходили значительные политические, экономические и социально-культурные перемены, сравнительные исследования детства до сих пор отсутствуют. Несмотря на то, что существуют работы по отдельным аспектам детства (например, детский труд, миф детства в литературе, сельские школы, сиротские дома, детство как часть истории семьи и т.д.), систематический анализ и формирование концепции феномена детства в России XIX века – остаются неисследованным пространством. В своем докладе К.Кухер представила развернутую перспективу исследования российского детства XIX в., вслед за Ф.Арьесом, стараясь представить, как глобальные изменения в обществе соотносятся с изменениями в образе детства. Она очертила основной круг вопросов и тем, связанных с детством: история детства и история частной жизни, детская комната, уроки, детская одежда; внутрисемейные отношения, дети и родители, дети и другие взрослые; дети в литературе и детская литература; изменение образа ребенка в живописи XIX в.; западные педагогические концепции и их преломление в  российском обществе. Всестороннее рассмотрение по возможности всех аспектов детства надо, чтобы понять, какое значение детство могло играть внутри семьи и вне ее, как детство обсуждалось, представлялось и регламентировалось, и насколько восприятие детства взаимодействовало с ходом XIX века и его переломами.

Катриона  Келли (Оксфорд, Нью Колледж) представила доклад «Культурный «привод» новой идентичности: «открытие детства» и его последствия в Позднеимперскую эпоху». К.Келли показала, что изменения отношения взрослых к детям, описанные Ф.Арьесом, во многом аналогичны тем переменам, что происходили в России в Познеимперскую эпоху, когда заговорили о высокой детской смертности, об отсталости и низком уровне образования, когда детству и воспитанию нового поколения стали уделять значительно больше внимания. Аргументируя появление особого отношения к детству и детям, К.Келли обращается к литературным свидетельствам, упоминает «Детство» Л.Н.Толстого,  страдающего и беспомощного ребенка, который становится центральной символической фигурой у Ф.М.Достоевского. Сама же исследовательница сосредотачивается на изменении детской ментальности в период второй половины XIX- начала XX в., источниками для ее работы выступают дневники,  письма, воспоминания. При этом К.Келли подчеркивает, что Революция 1917 г не стала поворотным моментом в истории российского детства, и что изменения в истории детства не соответствуют привычной периодизации истории. В своем докладе К.Келли приводит фрагменты воспоминаний о детстве и юности, отрывки школьных сочинений с рассказами учеников о самих себе, о запомнившихся событиях, о судьбе своей семьи, детские письма на фронт. Эти документы, по мнению  К.Келли, наиболее репрезентативно отражают представления ребенка о себе самом, становление его идентичности (self), его отношение к действительности и интерпретацию происходящего. Анализ такого рода позволит истории детства в дальнейшем выйти за пределы привычного описания детского быта и нравов, и попытаться понять вклад детей в политику и глобальную историю. Конечно, речь не идет о том, что дети могут затевать мировые войны или революции, но К.Келли  считает, что дети «приложили руку» к некоторым процессам, происходившим в начале 20 в. в России, в том числе к стремительному разрушению укоренившихся традиций. Последнее во многом связано со свойственным детям непринятием устоявшихся норм и стандартов, которое поощрялось взрослыми как никогда раньше, а также с воспитанием у детей новой идентичности.

После пленарного заседания работа конференции продолжилась в виде секций посвященных изучению детства в России и Европе, феномену советского детства? этнологии и этологии детства, эволюции художественных образов, связанных с детством. Всего было заслушало 42 доклада в четырех секциях.

Секция 1а «История детства в России и Европе: наследие и перспективы». Модераторы - А .Черная и М.Неклюдова. Большинство заслушанных докладов было посвящено теме образования детей  в различные исторические периоды.

Т.Руяткина (Чимкент, Международный казахско-турецкий университет) «Если детям суждено стать у кормила власти: представления о знатном ребенке в английском гуманизме XVI века». Английская действительность 16 века, с ее набирающим силу абсолютизмом, не оставляла места для утопических построений идеального общества в духе итальянского Возрождения. Все упования английских гуманистов были на появление справедливого и мудрого правителя. Именно это обстоятельство порождало интерес к детству престолонаследников и королей. Правильное воспитание правителей в детстве, с точки зрения гуманистов, должно неизбежно привести к их славному правлению и процветанию государства. При этом слово «правитель» понималось широко, и речь в их трактатах шла не только, о короле, но и об образе идеального дворянина. Т.М.Руяткина упоминает многих представителей английского гуманизма, но наибольшее внимание уделяет Томасу Элиоту, автору трактата «Правитель» и Роджеру Эшему, наставнику принцессы Елизаветы. И Т.Элиот и Р.Эшем были сторонниками раннего воспитания. Р.Эшем подчёркивал, как важно в детском возрасте сформировать положительное отношение к знанию. Обращал внимание на личностные особенности детей и настаивал на индивидуальном подходе к ним. Трактат «Правитель» Т.Элиота дает наиболее полную картину воспитания джентльмена. Он отмечает роль семьи, предъявляет требования к воспитателям, к их чистоте, целомудрию, владению английским языком. Кроме того Т.Элиот подробно расписывает чему и в каком возрасте следует учить ребенка, когда учить грамоте, когда латыни и греческому, какие произведения и в каком порядке читать, когда переходить к основам логики, риторики, космографии, географии,  истории и моральной философии. Английские гуманисты  не считали ребёнка ни маленьким взрослым, ни существом находящимся во власти Дьявола в силу первородного греха, они видели и понимали ту громадную роль, что играет детство во всей последующей жизни. Идеи, высказанные теоретиками аристократического воспитания,  сами по себе имели более широкое гуманитарное и педагогическое значение, нежели это изначально задумывалось их авторами.

Теме домашнего образования дворянских детей в 18-19 вв. были посвящены выступления К.Вьолле, А.Баххерман и О.Ю.Солодянкиной. Основными источниками для всех этих авторов стали эго-документы – дневники и письма.

Катрин Виоле (Институт современных текстов и рукописей, Париж) «Образование глазами детей: неизданные русские дневники (начало XIX века)». Исследуя детские дневниковые записи, К.Вьолле стремиться проникнуть в наиболее закрытую от историков сферу – в дом, где девочки  из аристократических семей получали образование. Главные ее источники – дневники Екатерины Соймоновой, Александра Строганова, Натальи Шаховской, Екатерины Сабуровой (в замужестве Фредерикс), Александры Муравьевой, Ольги Орловой-Давыдовой и некоторых других, в большинстве своем они написанные по-французски. К.Вьолле подчеркивает, что молодые аристократки с конца XVIII века до примерно 1850гг. – учились по-французски, в России для девушек знание русского было необязательным, поэтому их дневники на французском. Мальчики, если и вели (значительно реже) дневники, то писали преимущественно по-русски. Записи в дневниках позволяет составить представление о том, как дети русских аристократов воспринимали предлагаемое им образование и каким образом они его осмысливали. Эти дневники содержат описания домашних «уроков», которые давали преподаватели и гувернантки чаще всего иностранного происхождения, или же ближайшие родственники, сведения о расписании, об изучаемых предметах: древняя история, русская история, перевод с французского на английский, с немецкого на английский, с немецкого на латынь, танец, рисунок, игра на фортепьяно, пение, шитье… Эти записи всегда сопровождаются оценками уроков и самих учителей. Видное место в дневниках занимает чтение – наедине или вслух в кругу семьи: читали романы, пьесы, стихи, тексты философского, религиозного, духовного содержания, но по большей части воспоминания и исторические произведения. Читали предпочтительно на языке оригинала, на французском, немецком, английском, итальянском… иногда русском (произведения Монтескье, Мадам де Жанлис, мадам де Сталь, Вальтер Скотт, Гете, Шиллер, Шенье, Гофман, Стендаль, Дюма, Санд). Юные девушки также занимались спортом, в основном, верховой ездой. Еще одной стороной аристократического образования были путешествия по Европе, одной из главных провозглашаемых целей которых было более глубокое изучение иностранных языков и культур. К.Вьолле  подчеркивает, что по сравнению с другими европейскими странами, русская аристократия весьма благосклонно относилась к женскому образованию.

Исследование О.Ю.Солодянкиной(Череповец, ЧГУ) «Детство с гувернерами и гувернантками (российские дворяне в конце XVIII – первой половине XIX в.)» - это попытка описать детство под надзором домашних учителей и понять, насколько широко была распространена подобная модель воспитания и изменения, произошедшие в ней за XVIII-XIX вв. База источников исследования весьма обширна: мемуары воспитанников бонн, гувернанток, гувернёров и свидетелей такого процесса воспитания (родственников, знакомых, других очевидцев); личные дневники и письма, причем, список «респондентов» охватывает широкий диапазон, от членов императорской семьи до провинциального дворянства. В особую группу выделяются источники с «противоположной стороны» - воспоминания и записи рассказов самих гувернанток и гувернёров, а также их сочинения на тему детей и их учебы, написанные во время прохождения в университете испытаний на звание домашнего учителя; а также планы педагогической (образовательной и воспитательной) деятельности, написанные самими родителями для учителей.  О.Ю.Солодянкина останавливается на этно-культурном аспекте детства с гувернерами. В воспитании иностранными наставниками она видит яркий пример межкультурной коммуникации и  ставит вопрос о том, какую роль иностранные наставники играли в формировании «языковой личности» своих питомцев. Анализ источников дает представление о взаимоотношениях наставников и их учеников, об учебных предметах и о круге домашних дел и обязанностей, в которые были вовлечены гувернантки и гувернеры, об их участии в физической подготовке и распорядке дня воспитанника, в выборе меню, в домашних спектаклях, праздниках, визитах и поездках, и вообще во всех домашних мероприятиях. Для XVIII века характерно было расширительное толкование функций воспитателя, тенденция к профессионализации воспитательной сферы прослеживается отчетливо на протяжении XIX в. В целом домашнее воспитание с иностранными наставниками на протяжении всего рассматриваемого периода считалось эксклюзивным, годным в основном для аристократии. Претензии же на расширение сферы действия подобного воспитания пресекались недостатком финансовых средств и общественным мнением.

Исследование Арианны Баххерман (Роттердам, Университет Эразма), также как и у К.Вьолее, основано на изучении дневников: «Детские дневники и образование, 1750-1850 гг». Прежде всего, А.Баххерман интересует круг детского чтения в этот период. Она подробно останавливается на дневнике голландского мальчика, который он вел в 1790-х гг., прилежно делая записи о тех книгах, что читал сам и, что читали ему. Судя по дневнику, его чтением были назидательные истории, написанные специально для детей, книги по истории Рима, «Эмиль» Ж.-Ж.Руссо; его родители строго следили за выбором литературы, просматривали его дневник и даже писали в нем свои комментарии. А.Баххерман  показывает, сколь важную роль играло чтение в образовании детей  в тот период (в высших слоях общества), из детских же дневников воссоздает отношение детей к этому роду занятий, их искреннее увлечение, нетерпеливое ожидание новых книг. Вторую половину 18 - начало 19 вв. А.Баххерман называет временем изобретения детской литературы, когда под влиянием идей Просвещения стали уделять гораздо больше внимания воспитанию нового поколения. После публикации «Эмиля» (1762) появилось больше трудов по педагогике, чем за весь предыдущий век, появились книги для родителей, перечни рекомендуемых и не рекомендуемых для детей произведений, детские версии книг по истории и натурфилософии, первый детский журнал «Друг детей», который публиковался на разных языках. Сам Ж.-Ж.Руссо, будучи сторонником воспитания, следующего «по плану природы», был противником детского чтения, но увлечение идеями Руссо дало противоположный результат. Детский мир, в котором рос Эмиль у Руссо, был заменен «бумажной вселенной» - книгами, населенными придуманными идеальными детьми, вроде Эмиля, с их назидательной риторикой.

Тему идеального ребенка продолжила, но в совсем ином ключе и на ином материале А.А.Котомина (ИВИ РАН, Москва) в своем докладе «Три андроида из Нефшателя и педагогические идеи Ж.-Ж. Руссо».Доклад рассказывает о «семье» из трех андроидов, созданных швейцарским мастером Пьером Жаке-Дро в 1770-1773 годах. «Семья» состоит из двух мальчиков 8-9 лет, Пьера и Шарля и девочки Луизы14 лет. Уникальные устройства хранятся в музее Искусства и истории швейцарского города Нефшатель. В докладе автор пытается найти ответ на два вопроса: почему П. Жаке-Дро создал андроидов-детей; какими свойствами и почему швейцарский мастер наделил свои создания.  В первой части доклада автор объясняет, кто такие «андроиды» и в чем особенности культурно-исторического контекста, в котором они появились. Андроид – сложно запрограммированный механизм с человеческим обликом, который может исполнять некоторый набор действий. Так Шарль, сконструированный П.Жаке-Дро, рисует на белом листе угольным грифелем несколько изображений и каждые 3 минуты дует на лист, чтобы удались частички крошащегося грифеля; Пьер пишет каллиграфическим почерком несколько коротких фраз; Луиза играет на клавесине, поворачивает голову, следя за движением собственных пальцев и вздыхает, когда исполняемая пьеса достигает патетического момента. Андроиды - это не куклы, из-за сложности устройства, с ними невозможно играть, в силу уникальности конструкторского решения они ближе к произведениям искусства, чем к игрушкам. А.А.Котомина подчеркивает и обосновывает, что все свойства, которыми мастер наделил андроидов, не были случайными и перекликались с  системой Руссо. Исследование детей-андроидов, а также данные биографии самого П.Жаке-Дро, позволяет говорить о том, что эти механизмы были «философскими куклами», созданными мастером, скучавшим по умершей жене и детям; и что они воплощают образы идеального ребенка, созданного Ж.Ж. Руссо в трактате «Эмиль или о воспитании», но только из материалов, подвластных часовому мастеру. Так идеалы Руссо, грезы о человеке будущего и предтеча автоматики и робототехники соединились в трех фигурках играющих детей–андроидов, созданных мастером 18 в.

Тема детской преступности редко становится предметом исторических изысканий. Именно этой малоисследованной области посвятила свой доклад Г.О.Бабкова  (Москва, РГГУ) ««Неполные граждане»: малолетние преступники в судебной системе России 1750-1760-х гг».В докладе исследуются два момента, во-первых, эволюция государственной политики и изменения в законодательстве по отношению к малолетним правонарушителям в вышеназванный период и выделение их в самостоятельную категорию, к которой необходимо применение нестандартной процедуры дознания и наказания; во-вторых, возрастной аспект этого вопроса,  с какого возраста ребенка можно было привлекать к уголовной ответственности, кого считали «малолетними» и где виделась возрастная граница, отделяющая «несовершеннолетних» от «взрослых». Г.О.Бабкова анализирует документы различных ведомств, Сената, Сыскного приказа\ Московской Розыскной экспедиции, Экспедиции о колодниках, предписания, судебные вердикты, сравнивает изменения в законодательстве. В ее поле зрения попадают сведения о 34 уголовных делах по малолетним преступникам, некоторые из них Г.О.Бабкова рассматривает более подробно. Выводы, к которым приходит Г.О.Бабкова это, то, что   в 1760-е гг. происходит значительное смягчение системы наказаний для малолетних. И в это же время впервые в русском праве четко обозначается возрастная планка наступления уголовной вменяемости (17 лет) и невменяемости (10 лет). До 10 лет ребенок освобождался от уголовной ответственности, его отдавали для наказания «отцам, матерям или помещику». Дети от 10 до 15 лет подлежали наказанию розгами, а от 15 до 17 лет – плетьми. В случае особых преступлений малолетних (отдельно оговаривались не достигшие 12 лет) пытки, смертная казнь и наказания кнутом (то, что было бы у взрослых) заменялось плетьми и ссылкой в монастырь на различные сроки в зависимости от тяжести содеянного. Несовершеннолетие было достаточным основанием для смягчения приговора по делу. Возрастной предел совершеннолетия трактовался достаточно широко – до 19 лет. В сравнении с традициями европейского законодательства российские законодательные предложения, касавшиеся малолетних преступников завышали возраст наступления уголовной вменяемости, в европейском праве того же времени это были 14/16 и 7 лет соответственно.

Бранко Шуштар (Любляна, Словенский школьный музей) выступил с докладом «Школьное обучение как часть детства в Словении: ребенок на пути ученичества. (Schooling as a part of childhood in Slovenia: a child on the way to becoming a pupil/student)».Он рассказал о развитии образования на территории сегодняшней Словении с конца ХVIIIв., о влиянии на образовательную политику того, в составе какого государственного образования находилась Словения (Империя Габсбургов/ Австро-Венгерская империя, с 1918 -1992 Югославия). Особо выделил Б.Шуштар важность для этнически неоднородной Словении языка преподавания в начальной школе, так как именно он открывает (или ограничивает) доступ к образованию основной массы населения наряду с различиями в социальном положении. После принятия закона о всеобщем начальном образовании в 1869 г. школа постепенно стала одной из основных составляющих словенского детства. Распространение начального школьного образования (увеличение числа школ, рост числа учащихся) объединяло жителей различных провинций Словении и способствовало культурному, национальному и экономическому подъему. По всей Словении появлялось множество культурных и коммерческих  сообществ (кооперативов). Стремительно росла грамотность: в 1880 почти половина Словении все еще оставалась неграмотной (45.9%), в 1890 эти показатели упали до четверти (28.5%), а после еще ниже (до 14.5% в 1910 гг). После 1918 г большая часть Словении  вошла в состав Югославии. Среди словенцев Югославии в 1921 г только 8,8% были неграмотными, в то время как в среднем по всей Югославии неграмотными были 51,5% . Несмотря на то, что в средней и высшей школе преподавание в основном велось на немецком, именно образование было той возможностью, благодаря которой талантливые выходцы из простых семей могли совершить восхождение по социальной лестнице. Вторую часть своего выступления Б.Шуштар посвятил рассказу и демонстрации видеоматериалов о деятельности школьного музея.

Секция 1б «История советского детства: опыт и перспективы исследования». Модераторы – Коринна Кур-Королев, А.Рожков. Заслушанные на секции доклады о советском детстве основаны на разнообразных источниках – документах органов власти, текстах школьных учебников, сочинениях учащихся школ, материалах устных интервью, визуальных источниках, что позволяет сделать представления об образах детства в этот уникальный период отечественной истории многогранными и нестереотипными.

Доклад Т.М. Смирновой (Москва, ИРИ РАН) «Советские традиции семейных форм воспитания детей, лишенных родительской опеки, (усыновление, опека и попечительство, патронирование) и их влияние на современность»наглядно показал, насколько слабо изучены советские традиции семейных форм устройства детей, лишенных родительской опеки. В изучении послереволюционных форм устройства жизни сирот традиционно делается акцент на развитии в Советской России идей так называемого «социального воспитания», государственного призрения в детских учреждениях закрытого типа. Т.М. Смирнова считает, что ориентация постсоветской историографии на жесткий примат государственного воспитания детей над воспитанием семейным приводит к ошибочному представлению об отсутствии в Советской России прочих форм воспитания детей, лишенных родительской опеки, хотя приоритет семейного воспитания никогда не оспаривался в отношении детей в возрасте до трех лет. Т.М. Смирнова проанализировала такие постреволюционные формы устройства жизни сирот, как институт усыновления, систему опеки и попечительства, патронатное воспитание. По мнению докладчика, советская система охраны детства формировалась наспех, подчас методом проб и ошибок. Одним из результатов такого «торопливого строительства» стал запрет усыновления (с 1918 по 1926 гг.). Несмотря на его отмену и агитационно-пропагандистскую работу, широкого применения институт усыновления в России не получил вплоть до начала Великой Отечественной войны. Большее распространение с середины 20-х гг. получило опекунство. Наиболее доступным и наиболее востребованным в первые послереволюционные годы оказалось патронатное воспитание, которое в 30-е гг. было отторгнуто населением по причине принудительного насаждения и не подкрепления экономическими стимулами. Переломным моментом в развитии патронирования стала Великая Отечественная война. В годы войны различные формы семейного воспитания сирот впервые получили поистине массовый характер. При этом развивались они стихийно, исключительно на добровольной основе, независимо как от влияния государственной власти, так и от материального стимулирования и прочих льгот. Оформление патронирования или усыновления зачастую происходило постфактум, после того как ребенок уже какое-то время проживал в семье. Поэтому рассматривать развитие патронирования детей в этот период, считает Т.М. Смирнова, невозможно в отрыве от движения усыновления, получившего развитие в годы войны. Для положительных перемен в деле патронирования понадобились, прежде всего, радикальные изменения в сознании самого общества. Вместе с тем забота о сиротах, развитие семейных форм их воспитания было, пожалуй, одной из самых слабых сторон традиционной для советского общества системы охраны материнства и детства. В частности, докладчик отмечает отсутствие в Советской России культуры усыновления как таковой.

А.А. Сенькина (Санкт-Петербург, РНБ) в докладе «Борьба с пьянством на страницах учебников для школ I ступени 1920-х – 1930-х годов»проанализировала агитационные антиалкогольные тексты в школьных учебниках как оригинальный способ борьбы с пьянством в 1920-1930-х гг. Появление их в учебных книгах было следствием постановления Совнаркома РСФСР от 11 сентября  1926 г. Уникальность подобной формы борьбы с пьянством, прежде всего, в том, что активными участниками антиалкогольного движения должны были стать дети, к чему их и призывали учебные тексты. Примечательно, что до 1927 и после 1933 г. в школьных книгах для чтения тексты антиалкогольного содержания не встречаются. Такие временные границы, по мнению А.А. Сенькиной, обусловлены, с одной стороны, началом нового этапа антиалкогольной кампании, с другой стороны – введением совершенно иного типа стабильных учебников, положившим конец плюралистическому периоду издания учебной литературы. Новые учебники призывали вести здоровый образ жизни, бережно относиться к природе, бороться с животными-вредителями, оказывать посильную помощь колхозам и фабрикам и т. п. В этом массиве агитационных материалов встречаются и тексты антиалкогольной направленности. По страницам школьных учебников можно проследить, как меняла свои задачи и методы сама антиалкогольная кампания, из системы профилактических мер постепенно превратившаяся в поле идеологических спекуляций. Хрестоматии призывали детей не только увидеть отрицательные стороны алкоголизма, не только стать активными участниками борьбы против него, но и предлагали вполне конкретную программу действий. К текстам антиалкогольного содержания в книгах для чтения регулярно примыкают тексты антирелигиозной направленности. Оба порока – пьянство и религиозность – были объявлены главными врагами культурной революции в советской стране. Особенно интересно, что в статьях, обращенных против религии, используются те же аргументы и те же пропагандистские подходы, что и в текстах, обличающих пьянство. Постепенно алкогольная и религиозная темы в учебниках сливаются воедино, причем один порок всякий раз служит своеобразным контекстом для другого. Становится всё больше статей, рассказывающих о пьянстве в религиозные праздники. А.А. Сенькина отмечает, что совмещение с антирелигиозной пропагандой практически свело на нет борьбу против алкоголизма как самостоятельную задачу. Антиалкогольные тексты в хрестоматиях 1920-1930-х гг. отражают эволюцию раннесоветских учебников для начальных классов, постепенно отходивших от модели дореволюционной книги для чтения с ее установкой на сообщение ученикам широкого круга полезных «первоначальных» знаний, в сторону «рабочей книги», пропагандирующей определенный круг идей и предлагающей школьникам конкретные программы для получения эмпирического знания и для активного включения в общественную жизнь наравне со взрослыми.

Осмыслению понятия «детской республики» и сопоставлению моделей его практического воплощения в 1920-30-е гг. был посвящен доклад Ани Типпнер (Зальцбургский университет) «„Утраченный рай, обретенный рай!“: Концепции детского самоуправления в трудах Корчака и Макаренко». Термин «детская республика» является центральным понятием педагогической реформы в начале ХХ в. Известны примеры экспериментов в детском самоуправлении в Англии, США, Германии, СССР, Польше и др. Детские республики рассматривались не только как средство реинтеграции многих осиротевших и бездомных детей Гражданской войны в общество, но также и как радикально новый путь детского развития. Детство как преходящая фаза, по мнению А. Типпнер, предопределено, чтобы символизировать коренные изменения в обществах, оно принимает качество «пострелигиозной» (У. Бек) утопии. Детство часто задумывается как царство, где аспекты утопического проживания – чувство общности, равенство, самоотверженность, творческий потенциал – могут быть поняты, даже если общество сам по себе не соответствует этим ценностям и принципам. В докладе рассмотрены общие черты и различия в реализации идеи детской республики Антоном Макаренко и Янушем Корчаком в каждодневной работе с сиротами и беспризорными детьми в Польше и Советском Союзе. Оба педагога заявляли в своих работах, что без работы и без наполнения своего труда смыслом ответственности подростки не смогут превратиться в «коммунистического человека» или в образцового гражданина. Они оба сосредоточились на детском «коллективе» как на «социальном теле», определенном общей целью. Вместе с тем, если Макаренко распо