Язык «историй жизни» и ренессанс биографического метода

И.В. Голубович

[*]

Язык «историй жизни» и ренессанс биографического метода
В последние годы растет интерес к такому методу социологических исследований и социального анализа в целом, как изучение «историй жизни». Данный метод развивается в рамках качественной социологии, получившей еще название - «гуманистическая социология». Анализ «историй жизни» и особенно «устных историй» занимает значительное место в современном биографическом дискурсе, который, несомненно, переживает своего рода ренессанс. Цель настоящей публикации – выявить основные причины интереса к биографическому методу в контексте развития современного гуманитарного знания и определить связанную с этим  специфику языка «историй жизни». Следует отметить, что предпринятое рассмотрение, как нам представляется, выходит за рамки социологии на междисциплинарный уровень. Почему этот выход является не случайным, мы тоже постараемся продемонстрировать.
Одним из первых, кто поставил биографический, а еще в большей степени, автобиографический анализ в центр методологии гуманитарного знания, был В.Дильтей. Он заявил о том, что биография может стать высшей и даже инструктивной формой «наук о духе». Для социологии стартовыми в развитии данного исследовательского жанра были работы У.Томаса и Ф.Знанецкого, особенно их «Польский крестьянин в Европе и Америке» (1918-1920). Украинский социолог Л.Г.Скокова предложила следующие этапы концептуального развития биографического метода в мировой социологии: становлениеt метода (1920 – 1930-е годы), этап его экстенсивных модификаций (1940 – 1960-е годы), ренессанс биографистики (1970- середина 80-х годов), современный этап биографических исследований (с 90-х годов прошлого века до настоящего времени) [1, c.5]
Указанный выше всплеск интереса к биографистике и автобиографистике в социологии, связан с отходом этой науки от объективистской позитивистской парадигмы. И уже к 80-м годам четко обозначаются два подхода при использовании биографического и автобиографического материала: социосимволический и социоструктурный. Первый подход, еще называемый «герменевтическим», свое внимание сосредотачивает на уровне смыслов и значений, которые передают индивиды, рассказывая о своей жизни. Процедура интерпретации становится здесь ключевой. Второй подход рассматривает связи, нормы и процессы, которые составляют фундамент социальной жизни и создают различного рода общественные структуры. Происходит и институциализация биографических исследований. Созданы специальные биографические центры, фонды и архивы личных документов. Так в России организован «Народный архив», в котором сконцентрированы личные документы обычных людей – свидетелей и очевидцев знаковых событий эпохи. Подобный архив создается и в Одессе усилиями Южноукраинского отделения Социологической Ассоциации Украины, и прежде всего его руководителя профессора И.М.Поповой. Кроме того, на философском факультете Одесского национального университета по инициативе д.филос.н., проф. И. Я. Матковской прошла в этом году Международная научно-практическая конференция на тему «Биографический метод в современном гуманитарном знании», которая должна положить начало целой серии научно-исследовательских мероприятий и проектов в рамках данного направления.
Жанр «историй жизни» особенно ярко демонстрирует характерную для современного гуманитарного знания междисциплинарность, он разрывает узкие рамки отдельных гуманитарных «департаментов». Мы начали обоснование темы с социологии, показав вкратце, какое место занимает в ней выбранный нами метод. Но с таким же успехом мы могли бы обосновать актуальность обращения к биографистике и автобиографистике и в современном литературоведении, философии, структурной лингвистике, психологии и психоанализе и т.д. И ни одна из этих исследовательских областей не может претендовать на монополию в применении жанра «историй жизни». Напротив, сам данный жанр вбирает в себя и синтезирует специфические методы и приемы многих исследовательских областей. Такой «собирающей» силой обладает, в частности, сам язык «историй жизни», как устный, так и письменный. Именно он в многозначности и богатстве своих смыслов нуждается в анализе и подчас дешифровке со стороны различных дисциплин.
Рассмотрим язык «историй жизни» (life story) в контексте специфики качественной социологии (гуманистической социологии). Она фокусирует свое внимание при анализе социального бытия на понимании субъективных и в то же время неявных и скрытых смыслов поведения индивидов. В качестве непосредственного методологического обоснования здесь используется, так называемая, “grounded theory” (Б.Глэйзер и А.Штраус) – восхождение к теории в процессе самого исследования при отсутствие предварительной концептуализации и априорных представлений о предмете анализа. Современный биографический дискурс опирается на феноменологическую деонтологизацию объективной реальности, преодоление естественной установки в процедуре «эпохе» (вынесения за скобки). Одновременно онтологизируется сам язык (и в модусе речи как, например, у Ж. Лакана) и в модусе письма (как у Ж. Деррида).
Значительный вклад в развитие биографического метода на современном этапе внесли такие исследователи, как В. В. Семенова, И. Ф. Девятко, Н. В. Веселкова, В. Б. Голофаст, С. Ю. Неклюдов, В. Ф. Журавлев, Н. Н. Козлова, Е. Ю. Мещеркина, С. Рождественский и др. В их работах как раз и реализуется то понимание биографического жанра, о котором шла речь выше. «История жизни», рассказ об индивидуальной биографической траектории становится не дополняющим штрихом к более точным объективным методам социокультурного анализа. Он приобретает самоценный и в определенной степени самодостаточный характер.
В данном направлении исследований мы исходим из статуса «первоисторичности личности», «первопорядковости моего Я» по отношению ко всем другим социальным образованиям и структурам, что очень глубоко было продумано в экзистенциализме и феноменологии (к примеру, в «Картезианских размышлениях» Э. Гуссерля и особенно в их пятой главе) [2]. В этом случае, можно говорить о том, что рассказ о своей собственной жизни, в котором совершаются базовые, фундаментальные процедуры смыслоконструирования и смыслополагания, - это уже не просто способ описания, отражения и интерпретации социокультурного мира, но акт его творения и перетворения, акт мироустроительства, а по Бергеру и Лукману – акт конструирования социальной реальности.
У известной российской исследовательницы этого жанра Н. В. Веселовой в работе «Событие жизни – событие текста» (http://www.ruthenia.ru/folklore - проект «Фольклор и постфольклор: структура, типология, семиотика» при Институте высших гуманитарных исследований Российского гуманитарного университета) содержится методологические обоснование сближения нарратологической и экзистенциальной составляющих «историй жизни». И это обоснование еще раз приводит к выводу о междисциплинарности биографического/ автобиографического дискурса, поскольку в данном случае необходимо активное использование методов литературоведения и структурной лингвистики. В своей работе исследовательница демонстрирует приверженность школе Ю.М.Лотмана и интерпретирует биографический материал, в частности, сквозь призму лотмановского «Происхождения сюжета в типологическом освещении». «Историю жизни» предлагается изучать в контексте двух вариантов возможного понимания категории «событие». Во-первых, событие как экзистенциальный акт (бытия мыслится в событиях). Во-вторых, событие понимается как нарратив, где значимыми оказываются не только мотивы, функции, смыслы события, но и то, в какой повествовательной форме и каким языком оно описывается. Здесь на первый план выходят «сюжет», «контекст», «референциальность и аутентичность текста». В плане методологии предлагается процедура перевода экзистенциального содержания «истории жизни» в нарратологическое. Н.В.Веселова, как мы уже подчеркивали, следуя традиции Ю.М.Лотмана, использует для этого его понимание сущности сюжета: «…выделение событий – дискретных единиц сюжета и наделение их определенным смыслом, с одной стороны, а также определенной временной, причинно-следственной и какой-либо иной упорядоченностью, с другой, составляет сущность сюжета» [3, c.242]. Итак, события жизни как смысловые единицы «истории жизни» можно «осюжетить», перевести в «дискретные единицы сюжета». Каким же образом? Эта последовательность «осюжетивания» событий жизни реализуется в данном случае через понятия «субстанция содержания», «форма содержания», «форма выражения» и «субстанция выражения». Субстанцией содержания предстает жизненный опыт рассказчика, который, собственно, и составляет материал устного рассказа. Под формой содержания понимается осмысление первичного материала жизненных историй, отбор и связь событий в их хронологической последовательности, или фабула. (Здесь следует отметить введенное Б.В.Томашевским различение между фабулой и сюжетом, где под фабулой понимается хронологическая связанность событий, а под сюжетом – представление этих событий в тексте. [4. с.180-182]. Форма выражения, в данном случае, – это уже нарратив, а именно, избранный способ изложения связанных событий, «героецентричный» сюжет. Субстанцией выражения становится конкретно данная форма текста – событийная канва, раскрашенная всеми возможностями поэтики – чудеса, предания, легенды, сплетни и т.д.
Таким образом, процесс создания устного рассказа проходит путь от выделения событий в жизненном континууме до «осюжетивания» их в конкретном тексте. В данной схеме соотнесения и перевода «драматургии жизни» в «драматургию текста» не вводится описание специфики устного рассказа о себе, в отличие от письменного. Тем самым остается возможность применять в модифицированном виде предложенную модель и для интерпретации письменных “life stiory”.
Еще одна исследовательница данного жанра, М.Бургос [5] предлагает различать различные типы автобиографического опыта следующим образом: непосредственно автобиография и «история жизни». В автобиографии рассказчик выступает как рупор «надындивидуального субъекта» (поколения, определенной социальной, территориально-демографической и т.д. группы), чья цель – обеспечить сохранность и передачу традиции. От автобиографии следует ждать простоты, нейтральности, отсутствия стиля. «История жизни», в свою очередь, отслеживает генезис индивида, становящегося рассказчиком по ходу изложения собственной истории. Описываемые события оказываются этапами жизненного опыта, через которые субъект развивает в себе диалектику тождества и различия, исключения и включения, близости и отдаленности. «История жизни» должна быть устремлена к созданию некоего повествовательного тождества, некоей самости, в которой фиктивно, достаточной произвольно, объединены различные этапы жизненного пути субъекта данной истории. При таком подходе в «истории жизни» стиль приемлем и необходим, а сам данный жанр становится «сниженной версией литературы». Субъект жизненных историй предстает, как минимум, в двух, а то и трех ипостасях: как реально интервьюируемый (ситуация интервью, особенно ненаправленного) или же подразумевающий своего адресата/адресатов, как герой рассказа и как рассказчик истории. И указанная многоликость субъекта «истории жизни» может быть описана в литературоведческих терминах – автор, герой читатель.
Мы не будем абсолютизировать различение, проведенное М.Бургос, тем более что в ряде работ, посвященных данной тематике используется совершенно иная классификация и порой «с точностью наоборот». Так «истории жизни» (конкретнее, «устные истории») предстают и как документально точное воспроизведение определенных исторических событий, в фокусе которого оказывается отнюдь не субъективный опыт деятеля, а историческое знание о конкретной ситуации, социальных процессах, хоть и данное через «субъективный анамнез». Однако, нам, тем не менее, ближе позиция М.Бургос, которая перекликается с мыслью П. Рикера, высказанной им в его «Интеллектуальной автобиографии» По его мнению, «автобіографія – це власне, літературний твір, а відтак в його основі – невідповідність (часом корисна, а часом недоречна) між поглядом у минуле і актом писання, між тим, що здійснюється тепер, і тим, що трапилося колись. Саме це коливання відрізняє автобіографію від щоденника. Нарешті, автобіографія оповідає про автора, як він є, отже тут не існує дистанції між головним персонажем оповіді та самим оповідачем, який каже “я”, тобто пише від першої особи” [6, с. 3].
Импульс для глубокого изучения самого языка историй жизни дают, в частности, работы известного французского психоаналитика Жака Лакана. Кроме того, именно его умение синтезировать элементы различных гуманитарных областей в единую систему (он привлек для своей версии психоанализа, преодолевающей фрейдовский эмпиризм, структурную лингвистику, теорию игр, литературоведение, философию) может послужить одним из ориентиров дальнейшей разработки такого «синтетического» трансдисциплинарного направления как биографический метод и исследование «историй жизни».
Ж.Лакан утверждает, что бессознательное структурировано как язык, который является структурным условием психоаналитических феноменов. В его трактовке мир слов порождает мир вещей, а не наоборот. Происходит указанная нами онтологизация языка и речи и деонтологизация самой объективной реальности. В этом случае у исследователя «историй жизни» не может быть претензий на то, чтобы «через перспективу деятеля» (а ныне рассказчика своей истории) выйти к пониманию надиндивидульного социокультурного мира. Ж.Лакан обосновывает «императив слова», как он считает, вновь открытый им в его версии психоанализа. Слово здесь становится законом, формирующим человека по своему образу и подобию, даром, благодаря которому человек обретает и сберегает реальность результатов своего опыта.
Мы уже обращались к вариантам «осюжетивания», придания нарративного содержания экзистенциально переживаемым событиям. Нечто подобное совершает Ж.Лакан, в частности, в своем докладе на Римском конгрессе 1953 года «Функции и поле речи и языка в психоанализе»[7]. Человек не может непосредственно интерпретировать происходящее с ним. Событие он переводит в слово – эпос. И далее уже именно с таким эпосом связывает он истоки своей личности. При этом субъект излагает свою историю-эпос на том языке, который позволяет ему быть понятым своими современниками.
Ренессанс биографического метода, связанный с современными тенденциями развития гуманитарного знания сопровождается и противоположной установкой (кризис или даже смерть данного жанра). Речь идет, в частности, о провозглашенной Р.Бартом идее «смерти автора». Последовательное проведение в жизнь этой идеи, к примеру, в литературоведении, лишает всякой ценности биографию уже «десакрализованного» автора художественного произведения. Если автор рождается одновременно с текстом, и у него нет иного бытия, нежели письмо, если живет он в единственном времени – времени речевого акта [8, с. 384-392], то подробности его собственной жизненной канвы, действительно, становятся несущественными. Такой подход, на первый взгляд, и в самом деле выбивает почву из - под ног жанра жизнеописаний, респектабельного и имеющего длительную историю. Но, как нам представляется, это лишь на первый взгляд. Ибо, в свете указанного нами сближения «события жизни и события текста», «смерть автора» никак не умаляет достоинства жанра. Напротив, открываются новые его горизонты и даже опасности безграничной экспансии автобиографического дискурса в уже опосредованном его виде в любой авторский текст. Однако, данная тема – «ренессанс или смерть» биографического дискурса – нуждается в более глубокой проработке, здесь мы лишь пунктирно обозначаем некоторые ее аспекты.
Между тем, сам «разрушитель жанра» Р.Барт открыл путь для анализа еще одной очень важной грани «историй жизни» и актов рассказывания о себе. В своей работе «Удовольствие от текста» он подчеркивает, что текст, который создает субъект, должен дать Другому (явному или неявному адресату, читателю) доказательства того, что он его (Другого) желает. Письмо определяются здесь как «Кама-сутра языка», его задача овладеть и покорить внимающего ему [9, с. 462]. И ситуация не меняется, даже если речь звучит в молчании, в отсутствии Другого. Все равно, Другой присутствует, подобно лакановской монете с истершимся изображением, которая передается в «молчании», поскольку все знают ее символическое значение. Однако, как правило, в ситуации рассказывания «историй жизни», «устных историй» (особенно в качественной социологии), Другой, интервьюер, исследователь присутствует реально и становиться свидетелем и даже жертвой такого «совращения» рассказом. Эта опасность методологически должна учитываться и методически/операционально, по возможности (практически невозможной) сниматься. На что и обращают особое внимание специалисты данного направления. М. Бургос в связи с этим пишет о том, что «история жизни» удается, когда рассказчик пробует влиять на человека, который по видимости, номинально ведет интервью, когда автор рассказа о себе пленяет внимание интервьюера и становится «хозяином положения» [5, с. 125].
Мы описали сущность и специфику и специфику жанра «историй жизни» в контексте ренессанса биографического метода в современном гуманитарном знании лишь в первом приближении. Тем не менее, это дает на возможность сделать определенные выводы.
Ренессанс биографического метода и разработка жанра «историй жизни» связаны в современном гуманитарном знании с отходом от объективистской и позитивистской парадигмы, а также развитием таких направлений, как герменевтика, феноменология, структурализм и постмодернистского дискурса в целом.
Биографический метод и жанр «историй жизни» получили в последние годы особенно активное развитие в рамках качественной (или гуманистической) социологии. Однако данное направление исследований социокультурного мира и места человека в нем разрывает рамки отдельных гуманитарных департаментов и требует привлечения методов литературоведения, структурной лингвистики, культурной антропологии и т.д.
Специфика языка «историй жизни» связана с тем, что в данном жанре происходит тесное взаимодействие экзистенциальной и нарратологической составляющей при понимании категории «событие». Это позволяет описывать и анализировать реальные «истории жизни» как повествование, применяя категории «сюжет», «фабула», «герой» и т.д. Языку в данном случае придается особое значение, он фактически онтологизируется. При этом само повествование о своей жизни превращается в глубочайший экзистенциальный акт, акт смыслоконструирования и придания целостности во многом спонтанному жизненному опыту. С другой стороны «история жизни» трактуется как сниженная версия литературы.
Бартовская идея «смерти автора» не является, вопреки мысли некоторых исследователей, разрушительной для самого биографического жанра. Она лишь приближает его к языку, заставляет обратить пристальное внимание на речь и письмо, во многом открывает для него новые перспективы.
Изучение сущности и специфики биографического метода, рефлексия над «историями жизни», несмотря на долгую историю самого жанра, - фактически еще не разработанное направление гуманитарных исследований, особенно если говорить о философской глубине анализа данной проблематики.


[*]

[1] Скокова Л.Г. Біографічний метод в соціології: історія і специфіка застосування. Автореферат дис...канд соціологіч.н., - К.:Інститут соціології НАН України, 1999.

[2] Гуссерль Э. Картезианские размышления. – С.-П, 1998.

[3] Лотман Ю.М. Происхождение сюжета в типологическом освещении// Лотман Ю.М. Избранные статьи. Т.1: Статьи по семиотике и типологии культуры. – Таллин, 1992.

[4] Томашевский Б.В. Теория литературы. Поэтика. – М., 1996.

[5] Бургос М.  История жизни. Рассказывание и поиск себя// Вопросы социологии. Т.1– 1992 - № 2. – С.123-130.

[6] Рікер П. Інтелектуальна автобіографія. Любов і справедливість. – К.: Дух і літера, 2002.

[7] Лакан Ж. «Функции и поле речи  и языка в психоанализе» - М., 1995.

[8] Барт Р. Смерть автора// Барт Р. Избранные работы. еміотика. Поэтика. – М. 1989.

[9] Барт Р. Удовольствие от текста// Там же . 

Опубликовано
Мова і культура (Науковий щорічний журнал). – К.: Вид.дім Дмитра Бураго, 2003. – Вип. 6. – Т. 1. Філософія мови і культури. – 344 с. С. 114-121