«Лучше вывести и расстрелять»: Советская власть и голодные дети (1917-1923 гг.)

Смирнова Т.М.

“Среди клокочущего буржуазного моря, готового каждую минуту затопить Советскую Россию, в пожаре ожесточенной гражданской войны, среди экономической разрухи Советская власть, безусловно, не могла поставить на очередь дня задачи внутреннего строительства [...] И в этой борьбе не на жизнь, а на смерть, в этой нищете и полуголодной жизни, безусловно, большая часть страданий ложилась на детей, как самый слабый, беззащитный элемент населения...”
В.С. Корнев, 1921 г.

“После Октябрьской революции, - писала Е. Хазанова от имени Деткомиссии ВЦИК, - государство взяло под свое покровительство всех детей республики, сделавшись как бы их Верховным Опекуном, Советская власть с самого начала Революции поставила очень широкие заботы о детях, стремясь дать подрастающему поколению наилучшие условия, содействовать всеми способами и силами их нормальному и здоровому развитию, как в физическом, так и в духовном отношении”[1]. Были провозглашены громкие лозунги: “Дети - цветы жизни”, “Дети - наше будущее”, “Охрана детства - лозунг Советской власти”, “Дети - надежда Советской России. Берегите детей” и т. п. Практическое осуществление задач охраны жизни и здоровья детей было возложено на несколько государственных органов: Наркомпрос, Наркомздрав, Главсоцвос и созданный в 1919 г. Совет Защиты детей. Тем не менее, реальное положение детей молодой Республики в точности соответствовало известной поговорке: «у семи нянек - дитя без глазу». Вышеуказанные защитники детских интересов действовали несогласованно и зачастую не столько помогали, сколько мешали друг другу. К тому же отсутствие четкого разделения функций приводило к распылению опытных кадров и денежных средств. К концу 1920 г. ситуация приняла критический характер, и было решено создать единый чрезвычайный орган по спасению жизни детей, сосредотачивающий в своих руках все полномочия по вопросам их обеспечения, воспитания и защиты их интересов в государственном масштабе. Таким органом стала созданная в феврале 1921 г. при ВЦИК Комиссия по улучшению жизни детей (Деткомиссия)[2].

В соответствии с положением о Деткомиссии должность ее председателя возлагалась на председателя ВЧК (первый председатель - Ф.Э. Дзержинский), обязанности его заместителя также должен был выполнять представитель ВЧК (первый - В.С. Корнев)[3]. Такая кадровая политика предоставляла Деткомиссии реальную возможность использовать мощь ВЧК в своей практической деятельности. Кроме того в комиссию входили представители ВЦСПС, РКИ, а также наркоматов просвещения, продовольствия и здравоохранения. Право совещательного голоса в комиссии получили представители Женотдела ЦК РКП, Отдела правовой защиты детей и ЦК РКСМ. На местах работу по охране детства контролировали уполномоченные Деткомиссии, которым должны были оказывать всевозможную помощь местные исполкомы, парткомы, продкомы, отделы народного образования и профсоюзы.

Свою работу Деткомиссия начала с тщательного изучения положения детей в республике. По ее распоряжению было предпринято общереспубликанское обследование детских учреждений, которое еще раз подтвердило, что в данный момент основная задача заключалась не в улучшении жизни детей, не в предоставлении им каких-либо дополнительных благ, а именно в «спасении подрастающего поколения от вымирания”[4]. Главнейшей задачей момента стало обеспечение всех детей Республики (в первую очередь, сирот) нормальным питанием.

Попытки решить эту проблему на государственном уровне уже предпринимались ранее[5]. Однако, как следует из материалов Деткомиссии, к 1921 г. “питание детей” не было налажено “положительно нигде”. «Дети ведут полуголодное существование, - сообщалось в докладе Деткомиссии Президиуму ВЦИК от 15 апреля 1921 г., - местами питаясь только хлебом и капустой или мерзлым картофелем»[6]. До сих пор даже не были собраны сведения о численности детей в целом по республике и по отдельным губерниям, что делало невозможным плановое снабжение губерний детскими продовольственными пайками. Поэтому первым делом Деткомиссия попыталась установить численность детей в различных регионах для организации снабжения их соответствующим количеством пайков по специально разработанной норме.

Суточные нормы поначалу не были едиными для всей Республики, а устанавливались в зависимости от местных условий. В среднем по стране каждому воспитаннику закрытого детского учреждения в сутки полагалось 200-300 г хлеба, около 100 г мяса или рыбы и столько же крупы, 300-400 г картофеля, по 12 г соли и сахара. В некоторых губерниях в продовольственную норму включали также яйца (по 20 в месяц), молоко (по стакану в день) и овощи (около 200 г.). Вот, например, какие суточные нормы питания были утверждены в 1921 г. для детских учреждений Москвы и Московской губернии[7]:

 

Для детей от 3 до 8 лет Для детей от 8 до 16 лет Для «дефективных» детей и в санаториях
Хлеб 72[8] 96 72
Мясо или рыба 25,6 35,2

38,4

Жиры   6,4   6,4   7
Крупа 15 27,2 32
Овощи   9,6   1,5   4,8
Картофельная мука  0,8  3,2  3,2
Клюква или компот  3,2  3,2 12
Соль 3,2  3,2  3,2
Подправка   4   2   2
Приправа   3   3   3
Сахар   6,7   6,7   6,7
Кофе   1,2   1,2   1,6
Яйца 20 шт. в месяц - 1 шт. в день
Молоко - - 1 стакан

К сожалению, положенный по норме суточный паек на практике выдавали лишь в некоторых “показательных” детских учреждениях (например, в “Опытном доме” Государственного психоневрологического института Наркомпроса, в который принимали в основном “детей коммунистов и коммунисток”, причем 25 мест было зарезервировано специально для «детей Коминтерна»[9]). В большинстве же детских учреждений овощи и белый хлеб не выдавали вообще, масло, мясо и сахар были большой редкостью. Типичную в этом отношении картину воспроизвел в своем отчете областной отдел народного образования Ростова-на-Дону, в августе 1921 г. предоставивший Деткомиссии при ВЦИК следующие данные о степени обеспеченности детских учреждений продовольствием (в % от нормы утвержденного пайка)[10]:

 май июнь  июль
Мясо или рыба 3 5 0
Крупа 11 41 24
Мука 6 23 23
Масло 11 44 46
Соль 17 77 0
Сахар 35 69 31
Кофе 71 100 6
Сушеные фрукты 19 6 4
Яйца 2 23 5

 

Следует также учитывать, что детские учреждения получали пайки только на уже учтенных детей, в то время как поток прибывающих в детдома сирот и брошенных детей с середины 1921 г. увеличивался каждую неделю. Например, в Астраханской и Саратовской губерниях летом 1921 г. в детские дома ежедневно прибывало около 100 детей, в Самарской губернии - до 500, а в Царицынской - около 1000[11]. Представители Деткомиссии и Наркомпроса не раз поднимали вопрос о необходимости создания исходя из среднего числа ежедневно прибывающих детей специального продовольственного фонда для их обеспечения. Однако, вопреки этим требованиям, количество пайков не только не увеличивалось, а, напротив, сокращалось, а их состав становился все более однообразным и менее калорийным. Постепенно из детского рациона наряду с овощами, мясом, рыбой, и пшеничным хлебом, практически исчезли молоко, яйца, гречневая, рисовая, манная и овсяная крупы. Наиболее распространенными блюдами (в том числе и в детских больницах) были пшенная каша на воде, гороховая похлебка и суррогатный хлеб (из овсяной или ржаной муки с добавлением жмыха или кострицы), по свидетельству современников “непригодный даже для скота”. Так, воспитанников детских домов Воронежской губернии весной 1921 г. кормили щами без мяса и жиров, в лучшем случае - с кусочком «разнокачественного мяса», кулешом из пшенной крупы либо пшенной кашей на сале с куском хлеба. Даже в больницах детям никогда не давали манной, гречневой, рисовой или овсяной каш, а тем более белой пшеничной муки, которая, по словам местного уполномоченного Деткомиссии, превратилась для детей в «запретный плод»[12]; а 70% яиц, получаемых больницами Задонского уезда Воронежской губернии были тухлые[13]. В детских домах Курска обед (горячих завтраков в Курской губернии не было вообще) состоял из следующих “блюд”: 1/8 фунта «тошнотворного» овсяного хлеба, “похожего на замазку, 1/4 фунта мяса и “прогнившие” овощи[14] В Богучарах в сентябре 1921 г. в одном из детских учреждений от отравления мясом умерли 50 человек[15]. Уфимский уездный продком, по сведениям РКИ, сбывал детским учреждениям “гниющий мороженный картофель и порченные яйца”[16]. То же происходило и в Ростове-на-Дону, в Вологодской, Курской, Ярославской и других губерниях[17]. Исключение не составляли даже дома малютки, молочные кухни и ясли. Так, комиссия РКИ, обследовавшая детские учреждения для грудных детей в Тверской губернии, пришла к страшным выводам: “Дети вымирают от недостатка или недоброкачественного молока. Отмечены ясли со смертностью 80%”[18].

Тяжелое экономическое положение обострялось плохой организацией снабжения, транспортными проблемами, волокитой и хищениями, процветавшие на всех уровнях: от Снабупра Наркомпроса до столовых детских учреждений. Огромных размеров достигало воровство на транспорте. Так, например, из отправленных осенью 1921 г. в Чувашию 1000 пудов фасоли область получила около 400 пудов, а рыба и 2500 пудов картофеля бесследно исчезли полностью[19]. Но даже в случае благополучного прибытия продовольственного груза к месту назначения детям доставалось далеко не все. Местные уполномоченные постоянно жаловались на бесконечные скандалы с губернскими и уездными продкомами, отказывающимися под разными предлогами выдавать продукты для детских учреждений[20]. Так, проверка, проведенная на складах брянского губпродкома, обнаружила предназначенные для детских учреждений, но не выданные им, 2000 пудов риса и 450 пудов пшеничной муки[21]. О повсеместном произвольном сокращении пайков “без всякой системы” не раз сообщали в Деткомиссию и работники ВЦСПС[22]. В самих детских учреждениях воровство облегчалось почти полным отсутствием контроля со стороны органов власти. По данным РКИ инструкторы местных отделов народного образования практически не посещали школы и “совершенно не бывали” в детских домах, делопроизводство находилось в полном беспорядке, даже финансовая документация постоянно пропадала. Не удивительно, что записи в книгах “учета прихода и расхода” либо носили формальный характер, либо вообще отсутствовали. Например, в московском детском доме № 4 “за 3 года существования не было сделано ни одной записи по приходу и расходу получаемого довольствия”[23]. Проведенное в декабре 1920 г. обследование детских учреждений РСФСР установило, что в Рассказовском детском доме размер ежедневного пайка “зависит от усмотрения заведующего”, а в московском приюте № 25 администрация систематически присваивала себе продукты, отпускаемые на детское питание[24]. Еще хуже обстояло дело в провинции. Отчет Деткомиссии за первые 2 месяца работы отмечает, что в детских учреждениях “наблюдались случаи, где обслуживающий персонал жил только за счет детей, да не только сам, но и родственники”. Несмотря на помощь ВЧК в постоянной и упорной борьбе Деткомиссии с хищениями продовольствия, через 8 месяцев ничего не изменилось: в отчетном докладе за 10 месяцев работы мы видим ту же картину[25].

Постоянное недоедание вызывало у детей слабость, малокровие, снижение иммунитета. По словам советского дефектолога В.П. Кащенко, голод был “одним из существенных факторов вырождения, влекущих за собой такие явления, как малый рост детей, слабую сопротивляемость организма внешним влияниям и всеобщее запоздалое физическое развитие, а также и психические уклоны, как неуравновешенность, склонность к преступности и проституции, умственную отсталость”[26]. Выводы Кащенко подтверждаются и наблюдениями работников детских учреждений, сетовавших на “рост моральной дефективности” и “понижение умственных способностей” голодающих детей. Так, по свидетельству тамбовского губуполномоченного, еда стала смыслом жизни детей, ожидание обеда и ужина “составляли главное содержание жизни детей” в детских домах[27].

Особенно тяжелым стало положение детей после неурожая 1921 г. Фактически дети - «будущее страны», “цветы жизни”, “надежда государства”, как называли их советские лидеры, - оказались на грани полного вымирания. В Вотской области в конце 1921-1922 гг. дети питались “лебедой, гнилушками, травой, примешивая к ним немного картофеля”, смесью “жмыха, дубовой коры, листьев огородных овощей и т.п.” В Царицынской губернии ели кошек, собак, крыс, гнилую солому, похлебку из конского навоза и “горчичную макруху”, вызывавшую “кровавую рвоту и страшную изжогу”. На железнодорожных станциях голодные дети “устраивали охоту на кошек и собак”, во время которой многие попадали под поезда[28]. Работники детских учреждений Аткарска Саратовской губернии говорили, что “лучше вывести детей из детских домов за город и там их расстрелять, чем их так мучить”[29]. В Башкирии, Чувашии и Татарской республике дети фактически вымирали. В частности, в Чувашской области с января по сентябрь 1921 г. умерло 29 526 детей в возрасте до 14 лет[30]. По данным заведующего Калмыцким областным отделом здравоохранения к ноябрю 1922 г. в Эркетеневском уезде из 1322 детей умерло 1090[31]. Особенно высокой быласмертность детей до 3 лет, в некоторых районах она достигала 90-95%[32]. “Смертность детского населения достигла ужасающих размеров, - писал весной 1922 г. ответственный секретарь Деткомиссии ВЦИК. - Достаточно сказать, что детское население до 3-х лет почти все вымерло, его, по заявлению НКЗД, осталось до 2-3% [...] Можно без преувеличения сказать, что 30% детского населения Поволжья и Крыма вычеркнуто голодом и эпидемиями из списков живых[33].

В условиях охватившего страну страшного голода Советское государство оказалось не в состоянии выполнять взятые на себя обязательства по содержанию детей. Количество выделяемых государством детских пайков непрерывно сокращалось, в то время как численность сирот и брошенных детей росла со страшной скоростью. Так, например, в октябре 1921 г. Воронежская губерния на 32 000 детей, находящихся на иждивении государства, получила 4000 пайков; в Вотскую область на 18 693 воспитанников детских домов было отпущено лишь 130 пайков (всего же в области в это время насчитывалось около 235 тысяч голодающих детей); Тверской губернии на 8000 детей, находящихся на государственном снабжении, в декабре 1921 г. было выдано 4320 пайков. Чуть лучше обстояло дело лишь в центре Республики. Так, в Ленинградской губернии на 68 605 воспитанников детских домов осенью 1921 г. выдали 31 000 пайков[34]. Однако в целом по стране снабжение детей продовольственными пайками было крайне плохим, да и норма пайка постоянно сокращалась. Типичную динамику госснабжения детей в этот период можно проследить на примере Владимирской (рис. 1) и Томской (рис. 2) губерний, отчетность которых в отличии от других регионов находится в хорошем состоянии. До ноября 1921 г. Владимирская губерния получала 6124 пайка для детских домов и 10 082 пайка для детских садов; в ноябре на всю губернию было выдано всего 4600 пайков; в декабре - 3500 пайков, а в январе и феврале - по 2000. Таким образом, за 3 месяца количество госпайков сократилось более чем на 14 тысяч. В результате в детских садах детей кормить перестали, а в детдомах пришлось произвести так называемую “разгрузку” - из детдомов были отчислены около 2,5 тысяч детей, большинство из которых оказались на улице[35]. Томская губерния в январе 1922 г. получила 5000 детских пайков, в феврале и марте - по 3100, в апреле - 3400, в мае и июне - по 2445, начиная с июля - не более 2000[36].

Владимирская губерния

Владимирская губерния

Томская губерния

Томская губерния

Особенно тяжелым было положение татарских, чувашских и башкирских детей. В Чувашии, например, в разгар голода без всякой помощи осталось около 50 тысячи детей[37], а в Башкирии - около 61 тысячи[38]. В сентябре 1922 г. в Поволжье на 1 769 000 детей, “подлежащих питанию”, государство выделило 225 500 пайков[39]. При этом не следует забывать, что реально губернии обычно получали меньше того, что им было выделено на бумаге. Так, например, в июле 1922 г. по плану Госснабжения Ставропольской губернии полагалось предоставить 4900 детских пайков, из них отправлено было лишь 3700, а до места назначения дошло еще меньше. И это в то время, как в детучреждениях губернии находилось около 12 тысяч детей и более 170 тысяч “стремились туда”, но “остались за бортом”[40].

Иностранная помощь голодающим детям

В сложившейся ситуации большую роль должна была сыграть зарубежная продовольственная помощь[41]. Уже к ноябрю 1921 г. только в Саратовской губернии и Немкоммуне Международным союзом помощи детям было открыто 109 столовых на 50 000 детей[42]. Помимо Международного союза продовольственную помощь оказывали и многие другие зарубежные и международные организации: Межрабпом, Американская Администрация помощи (АРА), Организация заграничных баптистов, Американский еврейский объединенный комитет “Джойнт”, Европейская студенческая помощь, “Общество друзей” (квакеры) и многие другие. Только в октябре 1921 г. в Советской республике функционировало около полутора тысяч различных питательных пунктов АРА, в которых питались более 200 тысяч детей. В следующем месяце в их столовых питались более 900 тысяч детей[43]. В столовых Международного союза помощи детям основу всех блюд составляла так называемая мука подболтная, т.е. смешанная с водой или разбавленным молоком[44]. Чуть лучше было питание в столовых АРА. 1 порция повседневного меню этих столовых состояла из следующих продуктов: мука (700 г), бобы (140 г) или рис (240 г), жир (60 г), какао (28 г), сахар (112 г), молоко (52 г)[45].

Существенным недостатком иностранной помощи был категорический отказ выдавать обеды “на вынос”. В условиях сурового климата при отсутствии теплой одежды и обуви этот отказ порой приводил к трагическим последствиям. “Пошел снег, дождь - стала слякоть. А дети, - возмущался председатель Покровской уездной комиссии помощи голодающим Саратовской губернии А. Журавлев. - Дети ползут в столовую, как черви, становятся в очередь под дождем и снегом при осенней, зимней обстановке, полураздетые и полуразутые, а то и совсем в летнем костюмчике; простуживаются и вынуждены лечь в постель в связи с болезнью и на другой день они уже не придут обедать американского обеда, да и вовсе никогда”[46].

Впрочем, были и счастливые исключения. Так, Международный союз помощи детям, учитывая местные условия, разрешил кормить на дому всех детей до 5 лет, а в случае понижения температуры ниже 8 - и более взрослых.

Зарубежная помощь далеко не всегда с благодарностью встречалась Советским руководством, обеспокоенным тем, что под видом продовольственной помощи буржуазные страны будут проводить антисоветскую пропаганду или осуществлять шпионскую деятельность. «Зализав раны от последней крымской зуботычины, - писала в августе 1921 г. газета «Набат», - буржуазия снова верит в возможность свержения у нас Советской власти, снова думает поработить нас, надеть ярмо капитала [...] Она решила сыграть теперь на нашем голоде. Чтобы замедлить ход продкомпании, она лукаво заговорила о помощи России, пытаясь внедрить в умы трудящихся мысль, что если бы не было в России ненавистной Советской власти, то так голодать ей вовсе не пришлось бы, ибо они, эти "благодетели", сразу засыпали бы Россию булками, и беды, как не бывало. С целью распространения среди нас такого понимания, буржуазия мобилизовала всех своих лакеев и прислужников (социалистов-революционеров, меньшевиков и других лизоблюдов из своей сытой столовой) и направила их под тем или иным соусом к нам в Россию для выполнения этой гнусной задачи [...] Эти гнусные апостолы лжи и предательства, проповедывающие о чрезмерной любви к нам вчерашних насильников и поработителей, одного хотят. Им дорого зажечь у нас склоку, междоусобицу  [...]»[47]. Подобные публикации или листовки, призывающие советских граждан «держать ухо в остро» и не обольщаться щедростью мировой буржуазии, приняли в этот период массовый характер, существенно затрудняя работу зарубежных представителей на местах. Опасение антисоветской пропаганды стало также причиной отказа эвакуировать голодающих детей за рубеж. Подавляющее большинство предложений правительств иностранных государств или зарубежных общественных организаций взять на какое-то время на воспитание голодающих детей встречало категорический отказ советского правительства. Обычно в ответ на такое предложение Наркомат иностранных дел просил прислать средства, выделенные на содержание советских детей, в Россию «для оказания помощи последним на местах»[48]. Лишь в редких случаях детей все же решались эвакуировать за границу. При этом эвакуация сопровождалась тщательным контролем и многочисленными оговорками. Так, обязательным условием было сопровождение эвакуируемой группы советскими представителями для «администрирования» поездки и проживания детей за границей, а также для их «политического воспитания». Крайне нежелательным считалось отправлять за рубеж девочек, так как их воспитание на Западе «носит более мещанский характер». Отправляемые за границу дети подлежали тщательному отбору, с целью «выбрать физически здоровых, умственно развитых, морально безупречных» детей в возрасте от 6-8 до 12-14 лет[49]. Усыновление эвакуированных детей (в том числе сирот, которым возвращаться было фактически некуда) иностранными семьями категорически запрещалось. «Судя по привязанности многих детей к семьям, в которых они были, и опекунов к ним, - подчеркивалось в одном из решений Загранотдела ЦК Последгола в сентябре 1922 г., - есть основание предполагать, что и дети, и опекуны, во многих случаях будут сопротивляться отъезду, и нам вряд ли удастся при самой большой настойчивости и энергии вывезти всех детей из Чехословакии. Чем скорее мы приблизим срок реэвакуации, тем у нас увеличиваются шансы вывезти большее количество детей»[50]. Забегая вперед, следует отметить, что это решение стало причиной слишком поспешного начала реэвакуации детей в еще не оправившуюся от голода Россию, в результате чего многие реэвакуированные дети оказались на улице.

Наряду с недоверием и идеологическими разногласиями, существенным затруднением на пути практической реализации иностранной помощи были и обычные для России бюрократизм и безалаберность, которые, порой, сводили предоставленную помощь к нулю. Так, некий господин Вебстер решил помочь советским немцам, отправив в распоряжение Немкоммуны в Саратовской губ. продукты для 37 бесплатных детских столовых. 5 ноября 1921 г. Вебстер получил от своего представителя в Немкоммуне т. Моора сообщение о том, что с 7 ноября начинают работу 36 столовых в деревнях и 1 - в Марксштадте. Это сообщение вполне удовлетворила Вебстера, полагающего на этом свою миссию законченной. Лишь 15 ноября в результате поездки в Саратовскую губернию т. Будде, контролировавшего работу благотворительных столовых, выяснилось, что ни одна столовая так и не была открыта, так как Моор ждал от Вебстера специального распоряжения об отпуске продуктов со склада. «Было стыдно и больно, - писал Будде в отчете о своей поездке, - за деятельность наших товарищей из Немкоммуны и жутко за массу умирающих от голода там детей»[51].

Тем не менее, несмотря на указанные выше сложности, оказанная Советской республике зарубежная помощь имепла значительные масштабы и, безусловно, оказала важную роль в спасении многих тысяч детей. Только к апрелю 1922 г., по данным Деткомиссии, различные иностранные организации оказали продовольственную помощь 2 377 925 детей, в то время как государственные пайки получали лишь 214 435 детей. Еще 27 000 детей кормили врачебно-питательные поезда и 919 832 ребенка находились на иждивении различных общественных организаций Советской республики. И все же около 50% голодающих детей остались без всякой помощи[52].

Эвакуация голодающих детей

Одним из основных направлений деятельности Деткомиссии по спасению детей стала в 1922 г. их эвакуация из голодающих губерний. По утверждению председателя Эвакбюро Деткомиссии Я.М. Фишмана, благодаря своевременной эвакуации удалось спасти от голодной смерти 200 000 детей Поволжья[53]. В то же время председатель ЦК Помгол назвал эвакуацию детей одним из «больных вопросов», вокруг которого неоднократно вспыхивали споры принципиального характера: «быть или не быть эвакуации»[54]. В чем же причины этих “споров”?

“Распоряжения партии и правительства того времени, - писал в 1936 г. Н.А. Семашко, по поводу проведенной в голодные годы эвакуации детей, - наглядно показывают, с какой исключительной заботливостью была проведена тогда охрана жизни и здоровья пострадавших от неурожая ребят”[55]. Действительно, если ограничиться изучением “распоряжений партии и правительства”, то надо отдать должное этому правительству - ход эвакуации был тщательно продуман, разработали множество инструкций, выполнение которых должно было обеспечить бережное отношение к изнуренным голодом и болезнями детям. Перевозить их полагалось в специально оборудованных санпоездах с изоляторами для больных, банно-прачечными вагонами и кухней для приготовления горячей пищи, с сопровождением воспитателей и медицинских работников, при условии обеспечения всех теплой одеждой и пайками на весь период дороги. Однако выполнить эти инструкции на практике оказалось практически невозможно. Санпоездов не хватало, и ослабленных голодом, больных детей перевозили как придется, чаще в не отапливаемых товарных вагонах, не только без бани и прачечной, а зачастую и вообще без воды. Одежду и скудные продовольственные пайки выдавали не всегда, в пути дети часто голодали. Объективные экономические трудности усугублялись халатностью и черствостью работников НКПС, нередко игнорировавших указания пропускать поезда с детьми вне очереди. В то время как сотрудники Эвакбюро с трудом «выбивали» для детей товарные или арестантские поезда, теплые, так называемые “мандатные ВЦИКовские», вагоны простаивали, “закрытые на ключ”[56]. Работники детучреждений также не всегда добросовестно выполняли свои обязанности. Так, например, костромской губуполномоченный сообщил: “Прибывшая группа из Вольска оказалась в одном нижним белье, не исключая и девочек [...] Вольская посадочная комиссия при посадке детей в вагоны принудительным образом их совершенно раздела, в таком виде они и прибыли в Кострому [описываемые события происходили в ноябре - Т.С.]. Кроме того, приехавшие дети крайне истощены и даже больные до 25%, столкнулись с фактом пониженного продовольственного пайка [...] Такое явление крайне тяжело отразилось на моральном и физическом состоянии детей, доходивших до просьб о возвращении на прежние места и могущих бежать”[57].

Аналогичную картину обнаружил комендант станции Пресня, при осмотре поезда с эвакуируемыми в Калугу детьми: “Дети валялись на полу полураздетыми, никакой посуды или какой-нибудь утвари для принятия пищи у детей не оказалось, а при опросе выяснилось, что с 3 августа, т.е. в течение 5 дней, никакой пищи они не получали, и продуктов у них не имелось никаких”[58].

Очевидно, что в таких условиях неизбежными были массовые эпидемии и высокая смертность как детей, так и сопровождавших их воспитателей и врачей. Точных данных о том, сколько детей погибло в ходе эвакуации, нет. По утверждению Семашко, во время эвакуации “переболело” 554 ребенка и умерло 185[59]. Аналогичные данные приводятся и в отчете Эвакбюро об итогах эвакуации на 25 декабря 1921 г.[60] Однако это был лишь начальный период эвакуации, которая продолжалась и в 1922 г. Следует также учитывать, что из 92 санпоездов сведения о заболеваемости и смертности подали только 25, о детях же остальных 67 санпоездов ничего не известно, как неизвестно ничего и о 3000 детей, перевезенных водным путем, и о тысячах детей, перевезенных в товарных поездах без всякого медицинского контроля. Установить точное количество погибших во время эвакуации детей совершенно невозможно, но о масштабах трагедии можно судить по данным отдельных рейсов. Так, например, в следовавшем из Бузулука санпоезде № 2235 из 653 детей умерли 72, заболели 39; в поезде № 1040 из Саратова из 534 детей умерли 23, заболели 66; в поезде № 74 из 600 детей умерли 12, заболели 152[61]. В санпоезде № 413 во время рейса Бузулук-Ярославль в январе 1922 г. из 601 ребенка 129 умерли в дороге и 8 сразу по прибытии в Ярославль, заболели 76 и 2 убежали, их дальнейшая судьба неизвестна[62]. Сопровождавший детей в этом рейсе сотрудник Бузулукского ОНО Дружицкий в отчете сообщил: “Дети в момент погрузки являли крайнюю степень истощения, верхней одежды и обуви абсолютно не имели, были одеты в рубище, на ногах - тряпки, головной убор - грязные рваные платки, почти буквально босые дети бежали к поезду из детских домов, куда они незадолго перед тем были собраны с улиц, при 30 градусном жестоком морозе, в момент ужасной метели. Единственная одежда - нательное белье - еле держалась на плечах, настолько была плоха”[63].

Очевидно, что в товарных поездах смертность должна была быть еще выше. По данным деткомиссии Дальневосточной республики, в дороге погибали около 40% перевозимых детей[64]. По предоставленным Я.М. Фишманом в РКИ, весьма неполным, данным всего за период эвакуации из 62 323 перевезенных детей в пути умерли 1588. С точки зрения Фишмана, “смертность не высока”, а если, как он пишет, “отсюда отбросить 6 санпоездов, случайно давших вследствие особых причин особенно высокий процент смертности, то получим общую цифру смертей 1028, т.е. не свыше 1,7 процента”[65]. К счастью, не для всех руководящих советских работников и сотрудников детских учреждений гибель более тысячи детей являлась незначительной, многие считали своим долгом бороться за жизнь каждого ребенка. “Взяв на себя обязательство спасти ребенка от голодной смерти, эвакуировав его из голодного Поволжья в благополучную Тверскую губернию, - писал, в частности, старший инспектор РКИ Юренев в тверскую губинспекцию, - государство приняло на себя долг сохранить здесь ребенка в целости, какой бы ценой ему ни обошлось”[66].

То, что государство оказалось не в состоянии выполнить этот долг, стало очевидным уже к концу 1921 г., т.е. в самый разгар кампании по эвакуации. Начиная с этого времени Наркомпрос, ЦК Помгол и представители некоторых местных деткомиссий неоднократно высказывались за немедленное прекращение эвакуации. В частности, в феврале 1922 г. ЦК Помгол сообщил в Президиум ВЦИК: “Мнение Наркомпроса и его Эвакбюро, основанное на непосредственной практической деятельности в области эвакуации голоддетей, сводится к НАСТОЙЧИВОМУ предложению прекратить эвакуацию ВОВСЕ”[67].

Председатель деткомиссии Самарской губернии в декабре 1922 г. отправил полную отчаяния телеграмму во все центральные органы власти, а также “лично” Ленину, Калинину и Семашко: “Эвакуация детей приводит к массовой гибели, так как по имеющимся сведениям в Наркомпросе прием их недостаточно подготовлен на местах, куда эвакуируют”[68]. Прием, за редким исключением, действительно не был подготовлен. В “принимающих” губерниях детские дома были уже переполнены, на их расширение средств не хватало. Известны случаи, когда прибывших детей размещали в помещении тюрьмы или просто отказывались принимать, и несчастных по несколько месяцев перевозили из города в город[69]. В виде исключения было принято решение разрешить “размещение детей голодающих губерний у частных лиц”, но при условии строгого соблюдения разработанных Деткомиссией правил. В соответствии с этими правилами местные отделы правовой защиты несовершеннолетних должны были заполнить на каждого передаваемого под частную опеку ребенка подробную анкету, выдать каждому ребенку на год 1 платье, 3 смены белья, шапку, рукавицы, по одной паре зимней и летней обуви и 1 пальто на 3 года. Не менее 1 раза в неделю каждого ребенка должен был посещать назначаемый из числа ответственных советских работников “коллективный опекун”, и не менее 1 раза в 3 месяца - врач. Семье, принимающей на воспитание ребенка, полагалось выплачивать регулярное пособие. Для соблюдения всех этих условий не было ни средств, ни времени, ни людей, а иногда и желания. На практике частный патронат превратился в принудительное расселение детей в крестьянские семьи без какого-либо последующего контроля за их воспитанием. Крестьяне, сами едва сводившие концы с концами, были не слишком рады лишнему едоку. Вскоре в Деткомиссию, во ВЦИК, ЦК Помгол и местные органы власти Поволжья начали поступать сообщения о том, что эвакуированные дети в крестьянских семьях подвергаются жестокой эксплуатации. Проведенное на основании этих сообщений обследование положения детей, эвакуированных в Псковскую губернию, установило, что 144 ребенка были “растеряны” (!) по пути в Псковскую губернию. Расселение остальных проводилось крайне безответственно. В Новоржевском уезде только 10-15% крестьян добровольно приняли детей в свою семью. Сведений об общей численности отданных под частную опеку детей не было, о каком-либо контроле не приходится и говорить. В крестьянских семьях, по словам уполномоченного Башнаркомпроса по эвакуации детей Курбангалеева, мусульманских детей вынуждали исполнять христианские религиозные обряды, заставляли ухаживать за детьми хозяев, пасти коров, лошадей, гусей, либо просто выгоняли из дома. Раздетые и разутые, не знавшие русский язык, они оказывались на улице без всяких средств к существованию. В результате проведенного обследования Курбангалеев пришел к выводу, что эвакуированных в Сибирь и в Псковскую губернию башкирских детей ожидает «постепенное вымирание”[70]. То же самое можно сказать о татарских, чувашских, калмыцких и русских детях. 13-летний Иван Андреев рассказал, что его заставляли работать “наравне со взрослыми и за слабо выполненную работу, ибо за взрослыми не успевал, подвергался побоям, лишению пищи одежды, сопровождаемой площадной бранью”[71]. Обеспокоенный крайне тяжелым положением нерусских детей на Дону Совет по просвещению народов нерусского языка при коллегии Наркомпроса “во избежание катастрофы настойчиво предлагал детей Поволжья на Дон не отправлять”[72], но это “предложение” не было учтено. По данным ЦК Помгол, в Сибири, Подольской, Тверской, Гомельской и некоторых других губерниях большинство “розданных на руки населению” детей оказались вынуждены нищенствовать, лишь единицы встретили искреннюю заботу[73]. Сотни детей бежали в Москву в поисках защиты, но добраться до нее удалось не всем.

Несмотря на вышеперечисленные печальные факты, председатель Эвакбюро высоко оценил общие итоги проведенной эвакуационной кампании, особенно отметив “энергию”, проявленную руководящими эвакуацией органами, и “то сочувствие и искреннее желание придти на помощь голодающим детям, которое отмечалось со стороны всех, соприкасавшихся с эвакуацией ведомств”[74]. К совершенно противоположным выводам пришла в ходе ревизии деятельности Эвакбюро РКИ:

“План эвакуации детей не выполнен. Этот план оказался теоретическим [...] Эвакуированные дети в санпоездах и на вокзалах при посадках находились в самых ужасных условиях. Процент смертности и побеги детей чрезвычайно велики. Детские дома находились в состоянии дезорганизации. Передвижение поездов шло крайне медленно [...] Эвакуация способствовала росту числа беспризорных детей [...] Акты ревизии материальной отчетности Эвакбюро указывают на ненадежность этого дела и позволяют утверждать о бесхозяйственности лиц, стоявших во главе эвакуации и руководивших эвакуацией. Материалы, обнаруженные РКИ, давали все время определенную картину нецелесообразности дальнейшего продолжения эвакуации. В делах Эвакбюро между тем не найдено никаких документов, указывающих на то, что заведующий Эвакбюро входил с заявлениями в высшие инстанции о частичном или полном прекращении эвакуации”[75].

Реэвакуация растянулась на несколько лет, организована она была еще хуже и прошла крайне неблагополучно. Принимающие губернии, вынужденные из-за прекращения государственного финансирования детских учреждений срочно сокращать численность детей в них, без предупреждения самовольно отправляли детей в еще не оправившиеся от голода губернии, которые в свою очередь отказывались их принимать, и несчастных перевозили из города в город, в результате они нередко оказывались на улице. Огромное количество таких беспризорных оказалось в Москве, о чем не раз с беспокойством сообщал Деткомиссии Московский отдел народного образования:

“В Москву постоянно прибывают “реэвакуированные” дети из разных мест: из Ташкента, Украины, Могилевской губернии, Дагреспублики, Самары и других губерний, причем почти все эти отправки произведены очевидно без всякого планаи системы: дети прибывают зачастую без сопровождающего и документов, без должного обмундирования и достаточного количества продовольствия, со списками (без печати), составленными крайне небрежно [...] Происходит бесцельная переброска детей-сирот из д/домов одного города в д/дома по месту их происхождения или жительства, и даже выбрасывание детей просто на улицу”[76].

Только за первые две недели августа в Самарскую губернию без согласования было перевезено более 2000 детей[77]. Многочисленные акты и рапорты местных уполномоченных Деткомиссии и сотрудников Эвакбюро сообщают о перевозках детей в товарных поездах без одежды, продовольствия и медицинского наблюдения. Типичную в этом отношении картину обнаружили 3 августа 1923 г. сотрудник Эвакбюро самарского губоно Соколов и губуполномоченная Яблонская, встретив прибывший из Киева товарный поезд с детьми: “Дети спят все вповалку друг на друге, никаких подстилок нет. Дети грязные и голодные. Одеты плохо. Обуви почти ни у кого нет, пальто тоже; остальная одежда очень грязная и порванная. Обращение в дороге со стороны сопровождающих хорошее. Дети всю дорогу голодали и принуждены были продавать с себя одежду, чтобы купить хлеба”. Единственным продовольствием, по свидетельству Соколова и Яблонской, были полученные в Москве “тухлое сало”, “плесневелый” хлеб и сухари, настолько черствые, что дети до крови раздирали ими рот[78].

Между тем, в отчете Деткомиссии об итогах реэвакуации к концу 1923 г. сообщается, что “за весь реэвакуационный период не зарегистрировано ни одного смертного случая”[79]. Вероятнее всего, это утверждение соответствует действительности, поскольку регистрировать смертельные случаи детей в пути было просто некому.

Приходится признать, что эвакуация не просто не оправдала возлагаемых на нее надежд, а приняла по истине трагический характер. Совершенно очевидно, что, несмотря на крайне тяжелую ситуацию, значительное число погибших во время перевозок детей все же можно было спасти. Тем не менее, нельзя отрицать и имевшие место отдельные положительные результаты этой кампании.

Еще более сложно однозначно оценить в целом работу Советского правительства по организации детского питания в 1917- начале 1920-х гг. Нельзя забывать, что работа по созданию системы органов охраны и защиты детства была начата практически с нуля, в крайне тяжелых условиях послевоенной разрухи, экономического кризиса, социальной и политической нестабильности, при отсутствии опыта, средств, кадров. Несмотря на объективные трудности, в этой работе были достигнуты значительные успехи. В частности, впервые в истории России были собраны и сведены воедино сведения о количестве и состоянии детских учреждений, о численности детей в них и о качестве их питания. Эти данные предполагалось использовать для организации систематического планового снабжения детей продовольственными пайками по специально разработанной научно обоснованной норме. В наиболее тяжелые годы были составлены также списки особо ценных продуктов, предназначенных только для детского питания. В частности, в соответствии с циркулярами губпродкомам от 21 и 30 марта 1921 г. «изъятию из общего употребления» с целью предоставления их исключительно для детского и больничного питания подлежали: сухофрукты, молочная мука «Нестле», овсяная крупа «Геркулес», шоколад, все фруктовые консервы, яйца, яичный порошок «Эгго», сгущенное молоко, мед, клюква, желатин, птица, дичь, какао, рис, манная крупа, клюквенный экстракт и картофельная мука. К сожалению, реальная жизнь оказалась весьма далека от теории. Нормы питания в подавляющем большинстве случаев существовали лишь на бумаге; снабжение детских учреждений продовольственными пайками было нерегулярным и недостаточным; а наиболее ценные продукты нередко изымались из «общего распределения» отнюдь не в пользу детей. Очевидно, что причины столь разительного несоответствия кроются не только в объективных трудностях, но и в т.н. «человеческом факторе», обусловившем массовые хищения, бюрократизм, равнодушие, доходящее порой до жестокости.

В то же время можно привести немало примеров самоотверженной работы сотрудников Деткомиссии или органов народного образования и их добровольных помощников, которые не жалели сил в борьбе за спасение детей. Большую заботу о детях проявили в годы голода Томский, Тверской и Царицынский губисполкомы, тульский и ярославский губуполномоченные Деткомиссии[80] и многие другие.

В целом же состояние государственной работы по охране детства в начале 1920-х годов как нельзя лучше характеризует печальное признание заведующего ОНО Вотской автономной области: “Много везде говорится об улучшении положения детей - нашего будущего поколения. К великому сожалению, слова наши остаются только словами. Реальных мер к улучшению жизни детей не принимается”[81].

Опубликовано: «Лучше вывести и расстрелять»: Советская власть и голодные дети (1917-1923 гг.) // Ежегодник историко-антропологических исследований, 2003. М., 2003. С. 226-245.


[1] Хазанова Е. Рост детской беспризорности и организация борьбы с нею // На помощь ребенку. Пг.-М., 1923. С. 47.

[2] Подробнее о создании Деткомиссии и о работе государственных органов соцобеспечения детей, действовавших до 1921 г., см.: Смирнова Т.М. Дети Советской России (по материалам Деткомиссии ВЦИК. 1921-1924 гг.) // Социальная история. Ежегодник 2002. (в печати).

[3] Данный факт опровергает получившее в последнее десятилетие прошлого века утверждение о том, что “детский вопрос” всегда поручался в Советской России “второстепенным лица в аппаратах управления”. (См., например: Актуальные проблемы детства. Вып. IV. М., 1994. С. 6.)

[4] ГА РФ. Ф. Р-5207. Оп. 1. Д. 8. Л. 20. См. также: Там же. Л. 74, 158; Д. 48. Л. 5 об, 9; Д. 82. Л. 13; Д. 168. Л. 126.

[5] 14 сентября 1918 г. был принят декрет СНК об “усилении детского питания”, а 26 сентября - о создании специального продовольственного фонда для детей; декретом от 17.05.1919 г. в столицах и в промышленных районах было введено бесплатное питание для всех детей до 14 (а постановлением СНК от 12.06.1919 г. - до 16) лет, независимо от социального происхождения. Позже бесплатное питание для детей было распространено на всю территорию России.

[6] ГА РФ. Ф. Р-5207. Оп. 1. Д. 8. Л. 19 об.

[7] Там же. Д. 48. Л. 209.

[8] Все цифры приводятся в золотниках (1 зол. = 4,266 грамм)

[9] ГА РФ. Ф. Р-5207. Оп. 1. Д. 48. Л. 200.

[10] Там же. Д. 35. Л. 44.

[11] Там же. Д. 8. Л. 74 об.

[12] По свидетельству современников, дети младшего поколения вообще не знали, что такое белый хлеб. Так, дети эвакуированные в 1922 г. в Чехословацкую республику, впервые получив на полдник белые булки с вареньем, не сразу поняв, что это такое, поначалу просто слизывали с них варенье. (Там же. Д. 109. Л. 61.)

[13] ГА РФ. Ф. Р-5207. Оп. 1. Д. 27. Л. 67-70.

[14] Там же. Д. 45. Л. 18. В то же время в упоминаемом выше «Опытном доме» типичный обед состоял из следующих блюд: суп из саго, картофельная каша, кисель с творожниками. (Там же. Д. 48. Л. 207 об).

[15] Там же. Д. 27. Л. 169.

[16] Там же. Д. 17. Л. 17 об.

[17] См., например: Там же. Д. 26. Л. 65 об; Д. 35. Л. 10; Д. 45. Л. 18; Д. 48. Л. 11; Д. 70. Л. 12.

[18] Там же. Д. 70. Л. 31. См. также: Там же. Д. 17. Л. 46 об, 50 об.

[19] Там же. Д. 48. Л. 294 об; см. также: Там же. Д. 3. Л. 86.

[20] См., например: Там же. Д. 17. Л. 17 об; Д. 48. Л. 294 об; Д. 138. Л. 11-11 об.

[21] Там же. Д. 8. Л. 21.

[22]  Там же. Д. 48. Л. 33.

[23] Там же. Д. 102. Л. 27. См, также: Там же. Д. 26. Л. 72; Д. 82. Л. 24; и др.

[24] Там же. Д.17. Л. 17 об.

[25] ГА РФ. Ф. Р-5207. Оп. 1. Д.8 . Л.Л. 20, 158.

[26] Там же. Д. 14. Л. 45.

[27] Там же. Д. 170. Л. 29 об.

[28] См., например: Там же. Д. 28. Л.7; Д. 29. Л. 3; Д. 77. Л. 10, 13 и др.

[29] Там же. Д. 48. Л. 11.

[30] Там же. Д. 48. Л. 294.

[31] Там же. Д. 89. Л. 25.

[32] Там же. Д. 88. Л. 38.

[33] Там же. Л. 59.

[34] См.: Там же.  Д. 25. Л. 26; Д. 27. Л. 182; Д. 29. Л.Л. 3, 7; Д. 46. Л. 67; Д. 70. Л. 66; Д. 82. Л. 38.

[35] Там же. Д. 115. Л. 7.

[36] Там же. Д. 170. Л. 40.

[37] Там же. Д. 170. Л. 6.

[38] Там же. Л. 13.

[39] Там же. Д. 108. Л. 8.

[40] Там же. Д. 104. Л. 34, 42.

[41] Помощь международных организаций и иностранных государств проявлялась в различных формах. Наряду с продовольственной помощью и поставками одежды широкое распространение получили также различные формы медицинской и сельскохозяйственной помощи.

[42] ГА РФ. Ф. Р-5207. Оп. 1. Д. 24. Л. 92.

[43] Там же. Д. 24. Л. 121.

[44] В этих столовых было разработано 3 вида меню. № 1.: рис ( 9 зол.), молоко (6 зол.), мука (5 зол.), сахар (2 зол.), соль (1 зол.), хлеб (24 зол.). № 2: фасоль (20 зол.), мука (4 зол.), сало (3 зол.), мука подболт. (4 зол.), соль (1 зол.), хлеб (24 зол.). № 3: рис (8 зол.), молоко (5 зол.), мука (3 зол.), какао (3 зол.), сахар (5 зол.), хлеб (24 зол.) (ГА РФ. Ф. Р-5207. Д. 24. Л. 127-130).

[45] ГА РФ. Ф. Р-5207. Д. 24. Л. 121 об.

[46] Там же. Д. 24. Л. 158.

[47] Там же. Д. 44. Л. 37.

[48]. Именно такой ответ получила, например, Турция, выразившая готовность принять на попечение 1000 голодающих детей-мусульман, положение которых в Советской республике было особенно тяжелым (ГА РФ. Ф. Р-5207. Д. 109. Л. 129). Отказ отправить детей за рубеж обычно мотивировался господствующим там религиозным или мещанским характером воспитания, а также возможными контактами детей с представителями русской эмиграции. (См., например: Там же. Д. 24. Л. 1; Д. 109. Л. 101; и др.).

[49] ГА РФ. Ф. Р-5207. Д. 4. Л. 1; Д. 24. Л. 17, 54.

[50] Там же. Д. 109. Л. 136.

[51] Там же. Л. 178.

[52] Там же. Д. 108. Л. 26.

[53] Там же.  Д. 91. Л. 1.

[54] Там же. Д. 88. Л. 33.

[55] XV лет работы по улучшению жизни детей. М., 1936. С. 9.

[56] См., например: ГА РФ. Ф. Р-5207. Оп. 1. Д. 102. Л. 44, 256, 258; Д. 105. Л. 22, 446; Д. 141. Л. 29 и др.

[57] Там же. Д. 41. Л. 33.

[58] Там же. Д. 48. Л. 310.

[59] XV лет работы ... С. 11.

[60] ГА РФ. Ф. Р-5207. Оп. 1. Д. 102. Л. 13 об.

[61] Там же. Д. 102. Л. 13 об.

[62] Там же. Д. 102. Л. 45 об; см. также: Там же. Д. 159. Л. 4.

[63]  Там же. Д. 159. Л. 4.

[64] Там же. Д. 34. Л. 7.

[65] Там же. Д. 102. Л. 200.

60.

 

[66] Там же. Д. 153. Л. 8.

[67] Там же. Д. 141. Л. 22.

[68] Там же. Л. 27.

[69] См, например: Там же. Д. 48. Л. 317об;  Д. 141. ЛЛ. 22, 57.

[70] Там же. Д. 96. Л. 110, 117.

[71] Там же. Д. 89. Л. 24.

[72] Там же. Д. 35. Л. 68.

[73] Там же. Д. 96. Л. 1.

[74] Там же. Д. 102. Л. 178.

[75] Там же. Л. 252.

[76] Там же. Д. 184. Л. 117.

[77] Там же. Д. 184. Л. 125.

[78] Там же. Л. 126; см. также Л. 123, 129, 130, 135, 136 и др.

[79] Там же. Д. 168. Л. 53 об.

[80] Там же. Д. 48. Л. 14.; Д. 70. Л. 9; Д. 72. Л. 20 об-21, 43; Д. 170. Л. 32-40.

[81] Там же. Д. 29. Л. 3.